…Изочка твердо решила вернуть портфель. Может, цыгане не успели продать его вчера. Она знала – на самом деле ей хочется еще раз увидеть мальчика с медведем. Запрещала себе думать о них и все равно думала. Что же делать, если постоянно вспоминается мальчик, а глаза при этом наливаются слезами и горлу становится больно?..

Нет, Изочка, конечно, не уйдет к цыганам, не бросит Марию. Не нынче, по крайней мере. За половину короткого лета не заработать денег танцами и дудочкой. И янтарь у тетеньки Зины, должно быть, купили…

Цыгане голодают, Мария сама сказала. А дома много всего: целая буханка свежего хлеба и пакет сухарей, есть ячневая крупа, мука, подсолнечное масло, картошка, свекла, банка соленого полевого лука и любимые грибы Марии в подполье. Изочка отнесет цыганам хлеб, а взамен заберет свой портфель.

– Как только отдадут – сразу домой, – сказала она вслух, чтобы задуманное утвердилось крепче. Погрозила пальцем отражению в зеркале: – Всего раз посмотрю на Баро и мальчика – и домой!

Врать Изочка больше не могла, поэтому не стала никуда отпрашиваться, а попросту сбежала. Остановилась у соседней ограды: ой, а вдруг меня своруют?

Но у кого ее воровать? Не у нее же, Изочки, Изочку красть, раз она одна! Успокоилась и понеслась дальше.

Никто не плясал за водокачкой у дороги. Нигде не слышалось птичьего пения дудочки, не видно было смуглых людей в ярких лохмотьях. Рядом с большими воротами не собирал зевак танцующий медведь.

Белобородый игрушечник улыбнулся и кивнул, как старый знакомый. Черно-белый арлекин в его руках приветственно протрещал деревянными ладошками по клавишам лестнички. А тетя Зина с камнем уже не стояла у ворот. Значит, продала подарок хорошего человека…

Конца-края не было урожайному многоцветью. Лавируя в толчее между продавцами, покупателями и менялами, сквозил летний ветер, полный плодово-травяных ароматов. Но не он пробегал холодной дрожью по спине и перехватывал дыхание ошеломленной Изочке: ей казался враждебным базар. Наверное, потому что без Марии… Ощетинился во все стороны рядами подвод и телег, выставил вперед нечистые дощатые лавки, как зубы…

Глаза быстро притомились от избытка красок, устали выискивать среди недружелюбных лиц приметного рыжего мальчика. Страх рос, заполняя душу, вытесняя все мысли. Лицо многоголового, тысячерукого чудовища толпы менялось ежесекундно, в безостановочном крике содрогался пещерный рот, клацая лавочными зубами, готовый вот-вот проглотить девочку с прижатой к груди буханкой хлеба.

Изочка в панике забилась в щель между овощным прилавком и мешком с картошкой, зажмурилась, чтобы не видеть плотоядного рта базара. Сознание вернулось, а с ним и запоздавшее прозрение: она своровала из дома хлеб! Взяла, не спросив. Так же, как кто-то взял ее портфель…

Вот какой народ называют цыганами – людей, берущих еду или вещи без спроса! Выходит, Изочка тоже цыганка и теперь ей суждено бродить по дорогам с этими горластыми черными людьми и вести разгульную жизнь, ведь Мария, конечно, больше не захочет жить с такой дочерью – лгуньей и воровкой!

– Мария! – отчаянно закричала Изочка. – Мариечка, мамочка!

Кто-то больно схватил ее за ухо и вытащил из-за мешка. Ничего не понимая, Изочка сразу замолчала от боли и ужаса.

– Ах ты, мошенница! Где хлеб украла? – нависла над нею краснощекая торговка, тошнотворно дыша в лицо чесноком и еще чем-то таким же противным.

– Житья не стало от этих цыган, – поддержали в толпе. – Сама с вершок, а туда же!

– Не тяни ухо-то, напрочь оторвешь, – заступился старик в парусиновой панаме. – Хоть цыганский, все ж-таки ребенок, стыд поимейте…

Тетенька нехотя отпустила ухо, но старик отошел, и тогда, вцепившись в запястье девочки, она затрясла ее:

– Говори – где хлеб слямзила?

Отворачивая лицо от ее зловонного дыхания, Изочка пролепетала в сторону:

– Дома своровала…

– Из какого дома? Горазда врать! У тебя и дома-то нет, бродяжка таборная! – заорала торговка и свободной рукой принялась выдирать хлеб из пальцев Изочки.

– Эй, женщина! – позвал вдруг чей-то гортанный голос.

Изочке некогда было слушать и смотреть. От боли и несправедливости тетенькиных слов пропал страх и родилось возмущение. Она прижала к себе буханку так сильно, что поджаристая корка треснула и надломилась.

– Неправда! У меня есть дом! Я там живу с Марией! Это наш хлеб!

Тетенька запыхтела и запустила толстые пальцы под раскрывшуюся хлебную корку в мякиш.

– Эй, женщина! – повторил голос. – Тебе, тебе говорю!

Толстуха сердито повернулась… и застыла. Замерла и девочка.

Статная цыганка возвышалась над прилавком, уронив на него тяжелые косы. Плечи ее покрывала шерстяная шаль – алые цветы по вишневому полю. Из-под надвинутой на лоб, по-особенному завязанной косынки выбивались тонкие кольца вьющихся волос. Окруженные темными ободками глаза горели, словно угли. Они были разного цвета: один черный-пречерный, другой – карий с золотом, и светился, мерцал изнутри, как змеиное око. Изочка пригляделась: не «аптечное» ли? Убедилась – нет, настоящее…

Дрогнув взведенной бровью, цыганка вкрадчиво сказала:

– Женщина, оставь девочку в покое. Оставь хлеб в покое. Если непонятливая ты, худо тебе придется.

Щеки торговки из красных сделались багровыми – вот-вот лопнут. Сунув вырванный мякиш Изочке в руки, она вытолкала ее за прилавок и забормотала:

– Подите, подите с Богом, чур меня, чур, дурной глаз!

Цыганка подтвердила, умехаясь:

– Дурной… Крестись шибче, женщина.

Притушила веками угольные глаза. Наклонилась над девочкой, погладила истерзанное торговкиными ногтями запястье:

– Больно?

Не смея глянуть цыганке в лицо, Изочка молча кивнула.

– Не бойся, – улыбнулась та. – Пойдем.

Изочка нерешительно вложила ладонь в руку спасительницы:

– Вы… вы меня сейчас воровать будете?

Цыганка засмеялась:

– Я не ворую детей. У самой мальчик есть. В гости тебя зову. Погостишь, потом мой сын тебя домой отведет к маме твоей.

– А я у Марии хлеб украла, – созналась Изочка.

– У какой Марии?

– У мамы. Ее Марией зовут.

– Что, мать не кормит тебя?

– Нет, нет! – Изочка несильно помотала головой – накрученное ухо пульсировало и ныло. – То есть, да – кормит! Хлебом, кашей, супом, всякой другой едой. А этот хлеб я хотела цыганам отнести, для их детей. Может, цыгане тогда вернули бы мой портфель…

– Что за портфель?

– Желтый такой, пупырышчатый, с замочком, шнурок с ключами на ручке завязан, мы с Марией вчера портфель для школы купили, я в школу пойду в сентябре, а потом мы увидели медведя и мальчика с дудочкой, и кто-то его украл.

– Мальчика с дудочкой украл? – спросила цыганка, смеясь.

– Портфель… А еще я хотела немножко посмотреть на камень с яблоком, если тетя Зина не продала его.

– На камень?

– Да, на камень бел и горюч…

Изочка хорошо запомнила разговор Марии с тетей Зиной и передала его полностью. Добрая цыганка слушала очень внимательно, ни разу не перебила.

– Если бы тетя Зина не боялась Тугарина, она даром возвратила бы камень маме. Тетя Зина сказала – Христом Богом клянусь… Когда люди так говорят, они же не обманывают, правда?

– Наверно…

Потом Изочка рассказала, как сильно соскучилась о матушке Майис, Сэмэнчике и деревне. Рассказала о жизни в общежитии на Первой Колхозной улице, которую недавно переименовали в улицу имени красного командира Карла Байкалова, о соседях и маминой работе в рыбном тресте. Цыганка задавала всякие вопросы, и как-то так получилось, что выведала почти все, что Изочка знала о папе, Литве, Мысе Тугарина-Змея, и многое другое.

Базар остался далеко позади. Изочка заметила это, лишь когда спустились по косогору к широкому ленскому берегу у пристани. Там, словно брошенные в песке старые игрушки, темнели чьи-то ветхие палатки в ярких пятнах свежих заплат. В центре стоянки горел костер с огромным, подвешенным на железном стояке котлом, и носилась ребятня. Слышались неумолчный говор, смех и младенческий плач. Возле одной из палаток сидел на цепи Баро. Увидев в руках Изочки хлеб, медведь смешно задвигал носом и заурчал. Ватага босоногих детей обступила девочку, со всех сторон потянулись к ней грязные руки:

– Маро, маро!

Изочка растерянно оглянулась на провожатую. Цыганка отломила кусок от мякиша, вложила в ручонку кривоногого карапуза без штанишек. Довольный малыш заковылял к костру.

– Чего испугалась-то? Дели свой гостинец, – подбодрила цыганка и что-то зычно прокричала сгрудившимся у костра женщинам. «Таня-а, Таня-а» – только и можно было разобрать имя среди непонятных слов.

Женщины повернулись, разглядывая гостью, зашептались о чем-то. Подошла девушка с густыми бровями, которая вчера назвала Изочку милашкой. Вот и здесь она, тряхнув длинными косами, задорно подмигнула:

– Ай, милашка! В гости пришла?

– Ага, – поспешила ответить Изочка, стараясь поскорее избавиться от непрерывно галдящих вокруг цыганят.

– Со тукэ трэби?[53] – спросила девушка у разноглазой цыганки. Та принялась сердито о чем-то выговаривать. В словах снова послышалось: «Таня-а».

Девушка Таня подбоченилась и, кажется, начала препираться, покачивая большими серьгами, но недолго перечила – ушла в палатку и вынесла из нее желтый портфель с болтающимися на ручке ключиками. Подала его Изочке, скривив оттопыренные губы:

– Вот пропажа твоя, красавица. На базаре валялся в пыли. Топтали его, а я подобрала. Что ж ты не дорожишь своими вещами, бросаешь везде? Теперь карауль, – и весело рассмеялась, – не то украдут важный твой чемоданчик!

– Не чемоданчик, портфель для школы, – поправила Изочка.

Девушка громко захохотала, захлопала себя по стянутому шалью поясу:

– Ай, глупая ты! Ворам-то без разницы!

Изочка не успела обидеться, тотчас забыла о портфеле и совете караулить его, обо всем забыла: сверкая белозубой улыбкой, по берегу мчался солнечный мальчик!

– Я искал тебя вчера! – закричал он так, будто они сто лет знали друг друга. – Выбрался из толпы, а вас нету!

– Я за портфелем пришла, – робко сказала Изочка.

– Э-э, так вы, оказывается, знакомы? – сощурила цыганка глаза-угли.

– Аи[54], – мальчик нетерпеливо дернул Изочку за руку, – пошли со мной!

Рубаха его была испещрена следами краски и цемента.

– Куда?

– Играть!

– А медведь?

– Подождет, – мальчик оглянулся, – ты ведь подождешь нас, Баро?

Зверь потряс косматой башкой.

– Недолго играйте, – предупредила цыганка, переводя с мальчика на девочку пристальный золотисто-черный взгляд.

Странно смотрели, провожая их задумчивыми глазами, и другие.