Радиоприемник, взорвавший жизнь темной музыкой, переживал триумф. По утрам, едва только он включался, взрослое население общежития, толпясь в коридоре, с нетерпением ожидало каких-то невероятных известий. К счастью, о войне приемник ни разу не сообщил. Марию не послали на море ловить рыбу.

Ко второму месяцу лета, если верить тому, что Изочке удалось нечаянно подслушать из разговоров во «всехной» кухне, обнаружилось, что кремлевские врачи ни в чем не виноваты, а все вредные дела против народа затевали дядя Берия, неизвестный НКВД и другие плохие дядьки с буквами вместо фамилий. Тетя Матрена ходила очень гордая, она же так и подозревала.

Пока Берию не разоблачили, он успел выпустить бандитов из тюрем, и в городе стало опасно жить. Ночами злые бандиты раздевали людей на улицах, оставляли лежать на земле голыми и даже убивали. Из-за того, что Берия оказался преступником, летнему пионерскому лагерю его имени, в который Изочка мечтала когда-нибудь попасть, дали трудно-выго-вари-вае-мое имя героя-революционера Нестора Каландаришвили. Этот герой погиб давно, во время Гражданской войны, и ничего вредного уже точно не смог бы натворить.

Судя по всему, в стране начали происходить всякие значительные события, хорошие и не очень. Их-то Наталья Фридриховна и называла «большими переменами». К сожалению, поощрительной раздачей бесплатных шанег для лучшей работы и учебы эти большие перемены не сопровождались.

В жизни Изочки тоже случилось значительное событие: Мария получила деньги за отпуск и решила взять ее на Зеленый рынок.

– Лучше бы, конечно, на барахолку, – сомневалась она, – но вдруг увидят? Барахолка же на другом конце города. А мне дальше проспекта пути нет.

– Что рынок, что барахолка – разницы никакой, везде толкучка, – утешила тетя Матрена. – Все есть, что душа пожелает!

Души желали многого, но основную часть денег Мария отложила на школьную форму и учебные принадлежности Изочке, а главное – на «пойло» – бутылки со спиртом. К зиме она хотела поменять пойло на дрова для прожорливой печки-«голландки». На базаре Мария собиралась купить портфель Изочке, теплые ботинки себе и больше ничего. Прихватили с собой крынку – тетя Матрена заказала сметаны.

Базар находился в переулке недалеко от центра города, где земля была замощена толстыми деревянными плашками. Пока шли, Изочка, по обыкновению, читала вслух вывески. Когда прочла: «Аптека», Мария вспомнила, что ей нужен глицерин. Они кое-как вместе открыли дверь на тугой пружине… и невольно отпрянули назад.

Множество глаз уставилось на них! Черные, серые, карие, голубые глаза без век и лиц таращились с подставок витринного шкафчика с каким-то непередаваемо хищным любопытством. Мария поймала Изочкину руку.

– Не бойся, это протезы. Не настоящие глаза, стеклянные.

– Для чего?

– Их вставляют людям, у которых свои глаза повреждены.

– Как у сторожа в огороде? И человек начинает все видеть стеклянным глазом?!

– Нет, к сожалению, протезы незрячие.

Для красоты, поняла Изочка и осмелилась глянуть в отдельные от людей искусственные глаза. Вот бы сторож вставил себе такой в глазницу, зияющую темнотой, а то носит для красоты крестик, никому не видимый за одеждой…

Мария купила глицерин – жирную смесь, которой мазала руки для мягкости. Пружинистая дверь хлопнула за спиной, и неприятное многоглазое наблюдение за Изочкой прекратилось.

Середину Октябрьской улицы обнесли высокой оградой. Там строился новый каменный обком. Старый, двухэтажный и деревянный, обтянутый красивыми лозунгами, стоял сбоку. Подъезд окружали блестящие «Победы», похожие на китов с картинки журнала «Вокруг света».

– Обком – это об ком? – спросила Изочка.

– Обком – сокращенное слово, – ответила Мария, смеясь. – Областной комитет партии.

О партии Изочка не стала спрашивать. Сама знала, что партией называют начальников, которые ведут советский народ к коммунизму, как раньше всех вел товарищ Сталин. А коммунизм – это светлое завтра.

Сложные вопросы просто и понятно недавно разъяснил Изочке Миша. В светлом завтра, по его мнению, деньги упразднятся за ненадобностью, потому что еды будет сколько хочешь.

– И колбасы тоже? – не поверила Изочка.

– Завались, – подтвердил Миша и изобразил продавца в бесплатном магазине: – Какую колбасу вам взвесить, гражданка покупательница? Ливерную, копченую, молочных сосисок? Может, шоколадных конфет хотите?

Изочку так сильно взволновал колбасно-шоколадный политический разговор, что она не смогла принять игру.

– А скоро наступит завтра?

– Завтра наступит завтра, – сказал Миша строго. – А светлое коммунистическое установится не скоро. – Он задумался. – Лет, наверное, через семь. В следующей пятилетке.

Пришлось поверить на честном слове без доказательств, ведь Миша почти взрослый и обычно не врет.

Изочка с уважением посмотрела на главный дом жизни.

Дальше возвышается белая угловая типография. В ней печатает газеты Семен Николаевич, муж Натальи Фридриховны. За типографией в переулке стоит красивый, тоже белый дом с луковкой-крышей. Мария сказала, что раньше он был церковью с колоколами, в них звонили по праздникам, выходным дням и во время пожара. Рядом до сих пор торчит старинная пожарная башня, и водокачка все еще работает. А в церкви теперь хранятся книги и работают библиотекари. Скоро Изочка, как самостоятельный взрослый человек, придет сюда читать сказки.

Длинный забор отгораживал шумный базар от центра. В огромные ворота рыночно-барахольного царства вливался праздничный людской ручей, а вытекал маленький ручеек.

Старик с белой бородой торговал у ворот самодельными деревянными игрушками. Изочка потянула Марию за рукав: остановимся, посмотрим! Старик улыбнулся добрым беззубым ртом, коричневые руки дернули в разные стороны треугольную лесенку, и вялый клоун, расписанный в красно-белый горох, ожил у Изочки на глазах. Она тотчас забыла о Марии и манящей вперед пестроте. Весь день готова была любоваться веселым клоуном, как он скачет вверх-вниз по ступенькам, вертя шарнирными руками.

Белобородый достал из мешка другие движущиеся игрушки. Медведь с мужичком, оба в соломенных шляпах, начали пилить бревешко настоящей крохотной пилой. Потом рыбак забрасывал в воздух удочку и ловил рыбку с красным хвостиком…

Мария вздохнула:

– Пойдем, доча.

Пыль и гул висели над головами, точно гигантский осиный рой. Зрение, слух и обоняние Изочки напряглись, подстегнутые бешеным наступлением базара. Тут запросто можно было потеряться. Люди вились в толпе, как угри, беспорядочно топтались на месте, толкались, торговались, кричали, смеялись. У забора сгрудились телеги, заваленные дровами и мешками с мукой. Пряно пахло подвяленной на солнце зеленью и смолистым деревом, этот запах смешивался с рыбьим запашком и жирным духом керосина из бочек. Мальчишки с удочками продавали только что выловленных, притрушенных солью тугунков[49] в банках. Женщины с южным загаром насыпа́ли в газетные кульки жареные подсолнуховые семечки и арахисовые орешки. Ранняя белокочанная капуста скрипела в руках продавцов, как снег. Возле пирамиды толстых огурчиков, сложенных светлыми рыльцами вперед, красиво рдели горки диковинных ягод, похожих на крупную рябину.

– Мария, смотри, что за ягоды?

– Помидоры.

Изочка вспомнила помидоры и удивилась:

– Почему маленькие?

– Сорт такой.

– А это что – большое?

– Тыква.

– Купим, а?

– Дорого.

– Мариечка, давай купим! Вдруг там карета!

– Какая еще карета? – не поняла Мария.

– Золушкина.

– Дурочка, – рассердилась Мария. – Скоро в школу, а она в Золушку верит.

– Ты же сама рассказывала!

– То сказка.

– В сказке все понарошку?

– Да.

– Значит, неправда? Совсем-совсем, ни капельки?

– Ох, горе мое почемучное! Цыгане шастают, того и гляди сумку стащат, а тут ты лезешь с вопросами…

– Что будет, если стащат?

– Ничего не будет! Ни тебе портфеля, ни мне ботинок!

…Значит, Золушки не было. И хрустальных туфелек тоже.

Изочка решила вообще больше не разговаривать, но сейчас же спросила:

– Цыгане – воры?

– Цыгане – это народ, – почему-то смутилась Мария. – Среди них есть люди, которые воруют.

– Сумки?

– Сумки, деньги… и слишком любопытных девочек.

Изочка обиделась. Зачем Мария говорит неправду, если цыгане – не сказка? Не может быть, чтобы люди воровали чужих девочек. У них в народе, что ли, своих нет?

В вещевых рядах колобродило и волновалось пятнистое море – лица, лица, столько не увидишь за целый год, уследить невозможно за их перемещением. Они мельтешили, трепетали, плавились в вибрирующем от зноя и гомона воздухе. Девушка в накинутой на плечи новой телогрейке, как больную овцу, качала в руках вывернутый наизнанку кудрявый тулуп. Прямо над Изочкиной головой, чудом не зацепив косицу, пронесли большущую железяку с острыми краями, кажется, плуг. Вкусно пахли дымленой кожей кипы новых торбазов, и вышивка на оленьих унтах полыхала северным сиянием. Мельком оглядев радужные бисерные вставки, Изочка убедилась: «Матушка Майис красивее вышивает».

Чернявый паренек, придерживая велосипед просунутой в раму ногой, потряхивал глянцевой стопкой открыток. Кусок ватмана с приклеенными показательными открытками коробился на руле… Ах! Какие хорошенькие девочки в воздушных платьях! Прелестные котята, щенята, ангелы, красавицы на усыпанных цветами качелях! Изочка сжала мамину ладонь:

– Купим?..

– Зачем? Кому дарить?

– Тебе, Мариечка! Я бы подарила тебе вон ту собачку красивенькую! Или принцессу с веером! Нет, лучше с розами, где «Люби меня, как я тебя»!

– А без открытки не любишь?

– Люблю… А ты?

– И я – без открытки…

На неструганых досках, словно выпотрошенные из тележек старьевщиков, высились груды тряпья, откровенный хлам и военные обноски – выцветшие гимнастерки, кители, солдатские штаны. Солдат на костылях, с бликующей на груди медалью, продавал шинель, меченную темными пятнами то ли пороха, то ли крови. Стоял он на правой ноге, а на левой штанина была смотана чуть ниже колена. Рядом сидел человек с закрытыми глазами и неподвижным лицом, на шее у него висела дощечка, на коленях лежала кепка с несколькими копейками. Изочка прочла надпись на дощечке: «Я оставил глаза на войне» и съежилась от жалости: она-то видела слепого, могла рассматривать его вдавленные в глазницы веки, а он ее не видел…

Кепка звякнула медяками.

– Благодарю, – сказал слепой и безошибочно наклонил голову в сторону Марии.

– Носки, варежки! Варежки, носки! – тоскливо голосила маленькая старушка, не поднимая глаз от вязанья.

Носки были серые, на вид мягкие и пушистые, а на самом деле, Изочка знала, ужасно колкие. Тетя Матрена связала ей похожие из выческов дворовой собаки Шарика… И – вот так встреча! – одноглазый огородный сторож разложил на земле свои тальниковые корчаги. Изочка поздоровалась вежливо, сторож еле кивнул, важный, будто царь всех продавцов.

Не успела она задуматься о неожиданной заносчивости старика, как высмотрела за его спиной светло-желтый, в мелкую пупырышку, портфель. Держал его застенчивый дяденька в очках на веревочке.

– Настоящая кожа, тисненая, – краснея, сказал он подошедшей Марии.

– Потертый портфель, – с осуждением покачала она головой. – На углу трещина.

– Зато с замочком, вот ключи, – дяденька стыдливо позвенел двумя ключиками на шнурке и привязал его к ручке. – Внутри три отделения, среднее на кнопке. Московской фабрики производство, с такими министры ходят, качество как у трофейного… Недорого прошу.

– Ладно, – сдалась Мария.

Сделали первую покупку и отправились дальше. Ходили, ходили… Пищевое и тряпичное изобилие мелькало в глазах, карусельная кутерьма смешанных языков, ругани и зазывалок превратилась в нескончаемый, на одной ноте, гвалт. Легкий поначалу портфель стал тяжелее и оттягивал руку, будто шаг за шагом в него сыпался незримый песок.

Пока Мария примерялась к черным ботинкам с высокой шнуровкой и выторговывала заказанную сметану, Изочкин растерянный взгляд наконец уперся в связку круглых колбас и золотистых окороков под навесами в мясном ряду. Очень хотелось есть, еще больше – пить.

В густых волнах копчено-кровяных запахов, готовясь к посадке, хищно парили перламутрово-зеленые мухи. Изочка глотала голодные слюнки. Одновременно ее слегка подташнивало из-за мух и неаппетитных ворохов несвежих, скользких костей. В магазинском отделе «Мясо-рыба» тоже продавались такие кости. Мария изредка брала их и вымачивала с древесным углем. Уголь вбирал плохой запах, и получался вполне съедобный суп… Ну ничего, вот наступит через семь лет коммунизм… Жаль, сметана чужая, нельзя съесть. У Майис Изочка ела сметану бесплатно, а в городе за нее надо платить большие деньги, у Марии столько не бывает…

Мария повернула назад. Изочка с облегчением повлеклась мимо тальниковых корчаг, не глянув на сторожа, раз он такой гордый, мимо колючих носков голосящей старушки, одежной рухляди и слепого человека с дощечкой и кепкой… Солдата на костылях не было. Наверное, продал шинель.

Пестрые горы овощей, мешков и чесночно-земляные запахи остались позади. Изочка втянулась за Марией в истекающий из ворот ручеек людей. Домой! Дома хлеб и суп из свеклы с зеленым луком.