Хорриган торчал на посту в коридоре отеля «Рэдиссон» в Сент Поле, Миннесота, пытаясь сосчитать, сколько же часов в своей жизни он угробил на всю эту тоску. Недели точно, возможно, месяцы, а может быть и год, и больше, и именно так: стоя в пустых коридорах, ожидая пока секунды сольются в минуты, а минуты сваляются в часы. Это была одна из причин того, почему агенты так охотно расставались с обязанностями охраны президента. Как сохранить молниеносную реакцию, как сберечь способности к концентрации и мгновенному действию во все эти часы бесконечного безделья и скуки.

Да и в награду за все это пространство тоски, как однажды заметил агент Деннис Маккарти, остаются лишь «мгновения ужаса, когда из какой-нибудь дурной машины откроют огонь по президентскому эскорту».

А последняя неделя вся и состояла из невыносимой скуки или бешеной гонки, пока президент прокатился через двенадцать штатов за вдвое меньшее число дней.

Пресса обозвала это «отчаянной попыткой президентской команды нахватать побольше голосов в сердце страны», а часы уже отсчитывали последние пять недель предвыборной гонки.

И с того самого первого утра на военно-воздушной базе Эндрюс, где президент и его жена, и его советники переместились из военно-морского вертолета № 1 в Воздушные Силы № 1, Фрэнк Хорриган, так же как и Лилли Рейнс, обратились в часть охранного периметра президента.

В Де Мойнсе, Айова, под проливным дождем Хорриган, сопровождая президентский лимузин на автостраде, поскользнулся и шлепнулся на задницу прямо посреди Цветочного проезда; в Эйме, Айова, все еще морщась от боли, он стоял у стены зала во время митинга, на котором президент обращался к благодарной тусовке солидных средних американцев. Правда, Хорриган не слушал речь, которую он уже почти выучил наизусть за полудюжину последних выступлений, и даже не смотрел на Лилли Рейнс, бывшую на сцене рядом с Человеком. Он всматривался в лица этой вскормленной на кукурузе толпы, состоявшей из студентов, фермеров, бизнесменов, домохозяек, пытаясь опознать в одном из них безумца, называющего себя Бут.

Легендарная фермерская Айова была залита дождем, зато дикие равнины Небраски были, наоборот, настолько не по сезону раскалены, что, казалось, вокруг все еще июль, а вовсе не октябрь. Держать шаг рядом с лимузином по дорогам Омахи было испытанием на выживание, хотя, быть может, и было предпочтительней, чем сгонять кабанов в кучу, пока президент фотографируется вместе с группой фермеров и их орденоносных хрюкающих питомцев в ангароподобном выставочном зале. Потом Хорриган разносил свиное дерьмо на своих подошвах по дорогам, по меньшей мере, еще трех штатов.

Из-за кратковременности и беспорядочности маршрутов Хорриган не мог даже восстановить порядок событий последней недели, хотя его жизнь и зависела от них. Были ли они в Корн Паласе в Митчеле, Южная Дакота, до или после митинга в аэропорту Фарго, Северная Дакота? Он ясно видел силуэт президента на фоне нефтяных вышек и помнил, что это было в Оклахома-Сити, но произошло ли это в тот же день, что и встреча у Гэйтэвэй Арч в Сент-Луисе? Кто бы мог, ради лешего, все это запомнить.

Его сводили с ума все те тысячи лиц, которые он обшарил глазами, разыскивая единственного предполагаемого убийцу, которого он и видел-то раз в жизни издали, и который был тогда в гриме, но Хорриган чувствовал или, пусть так, надеялся, что, еще раз встретившись глазами с Бутом, он узнает его.

А, может быть, он просто дразнил себя. Бут мог бы запросто быть одним из толпы защитников окружающей среды, ожидавших сегодня президента у отеля, размахивая плакатами и выкрикивая заявления Главному администратору. Они утверждали, что президент не делает всего возможного против глобального парникового эффекта и всемирного потепления. После парилки в октябрьский день в Омахе Хорриган подозревал, что протестовавшие могли быть и правы.

А когда Хорриган и другие агенты построили фалангу рядом с президентом, сопровождая его к выходу из вестибюля отеля «Рэдиссон», какой-то длинноволосый парень в защитной куртке рванулся вперед сквозь полицейский кордон. Бут? На всякий случай Хорриган двинул его в пах и кивнул другому агенту, чтобы тот подобрал парня, пока он окончательно не развалился.

Но это был не Бут. Он даже не собирался протестовать, он был всего лишь избиратель, пытавшийся выразить свою преданность президенту. Теперь, торча на посту в коридоре «Рэдиссона» в стороне от президента, Хорриган смеялся над собой, опасаясь, что один голос за президента, пожалуй, уже потерян.

Агент в форме с немецкой овчаркой на поводке следовал мимо.

— Унюхала парочку бомб сегодня, собака? — спросил Хорриган.

Пес удивленно посмотрел на него, точно раздумывая, отвечать или не отвечать.

Невероятно молодо выглядящий проводник полу-улыбнулся и сказал:

— Бомб нет, хотя он и пометил пару комнат, к удовольствию уборщиков.

— Готов поспорить, — он почесал собаку за ухом. — Оставь мне немного косточек, малыш.

Собака и человек продолжили путь. Хорриган посмотрел на часы. Оставалось не так долго ждать. Если в баре в отеле отыщется дюйм — другой «Джеймсона», а в любом уголке — пианино, он сможет почувствовать себя вовсе не плохо.

Дверь в президентские покои отворилась, и Лилли выскользнула из нее. Она была еще в одном свободном брючном костюме, на этот раз с зеленым верхом, который, разумеется, шел ей необыкновенно. Ее рыжие волосы были распущены и падали на плечи.

Она выглядела поразительно свежо, учитывая, сколько выпало на ее долю за последние шесть дней.

— Агент Рейнс, — сказал он.

— Агент Хорриган, — сказала она.

— Не спрашивала ли обо мне Первая леди?

Лилли прислонилась к стене и усмехнулась.

— Почему? Разве ты им еще не представлен?

— Чет.

— Почему нет?

Он пожал плечами:

— Не люблю сближаться с людьми, которых я охраняю.

— А, не хочешь привязываться к ним?

Он криво улыбнулся:

— Может, я боюсь, что, узнав их поближе, пойму, что они не стоят и пули.

Она улыбнулась в ответ и покачала головой, ее волосы сверкали.

— Ты и наполовину не столь невыносим, как хочешь казаться. Не так ли Фрэнк?

Его выражение стало лукаво невинным:

— А насколько выносимым я тебе больше нравлюсь?

Ее улыбка застыла, а глаза их встретились.

Шаги по коридору заставили их повернуться. К ним приближался юный агент, чересчур спешивший куда-то в столь поздний час.

— Моя смена, — заметил Хорриган, — сосунок с жетоном и наганом.

— Они выглядят все моложе и моложе, — закивала Лилли.

Вскоре Хорригану улыбнулось счастье, он обнаружил кабинетный рояль в углу почти пустынного гостиничного холла. Никто не возражал, когда он сел за него и с настроением начал играть «Я и не знал, какое было время».

Лилли стояла у инструмента, бесконечно женственная и вовсе не похожая на полицейского, на губах ее блуждала загадочная улыбка. Ей нравилась его игра, он мог утверждать это. И он был рад этому. Он старался понравиться.

Но не меньшее наслаждение он получал от самой игры, от своих пальцев на клавишах. Музыка была для него лучшим, действительно единственным лекарством. Невозможно думать о печальном, когда играешь. Работа отступала на задний план. Без сомнений, музыка могла затронуть самые потаенные чувства, всколыхнуть воспоминания, но и это было замечательно. И это было необходимо.

Затем он сфальшивил, быстро исправился и посмотрел на нее. Вот этого он и хотел добиться, старался произвести впечатление на девчонку. Женщину. Личность.

— Играл когда-нибудь для президента? — спросила она его.

— Мелочь, я играл вместе с президентами.

— Трумен?

— Эй! Я еще не настолько стар.

Она легко и мягко рассмеялась, он готов был любить этот мягкий струящийся смех. Она прикоснулась губами к бокалу с шерри.

— С кем же тогда?

— Ну… Никсон и я соорудили не худший вариант «Лунного блеска».

— Я кое-что слышала о тебе и о нем.

— О? — и он заиграл «Чем чаще я_ вижу тебя».

— Я слышала, что старый хитрец Дик считал, что ты редко улыбался.

Хорриган рассмеялся.

— Не так, не так, — и он сымитировал эту действительно ужасную интонацию В.С.Филдси, — грязный поклеп, дорогая.

— А что же правда?

— Никсон и я, мы с ним шикарно уживались, этакая любовная парочка. А с кем я бодался не на шутку, так с его тупоголовым главою администрации.

— Холдеманом?

— Именно, «Бобом» лично. Сарджент напоминает мне его до зубной боли, — он смотрел на свои руки и клавиши, и воспоминания приходили к нему, и он делился ими с ней. — Однажды, во время предвыборных встреч в Бостоне, Холдеман приказал мне разогнать протестующих. Не хотел, чтобы телевизионщики снимали их. Я отказался.

— Отказался?

— Я ему кое-что напомнил.

— Что?

— Ну то, что мы свободная страна. Я объяснил ему, что это будет во всех газетах.

Она тепло рассмеялась:

— Готова поспорить, что после этого Боб точил на тебя зубы.

— Постоянно, постоянно, — и он стал наигрывать «Тебе неплохо было бы пойти со мной домой».

— Так это был Холдеман, кто обвинил тебя, что ты недостаточно улыбаешься?

— В точку, — подтвердил он, — и однажды заявил мне: «Агент Хорриган (он всегда подчеркивал это хорь, хорек) — я приказываю тебе чаще улыбаться». Боже. Он еще и «приказывает». Поэтому я уставился на него взглядом удава.

И он изобразил каменное выражение лица, и она захихикала, закивала головой, и ее рыжеватые сверкающие волосы заплясали.

— А потом он говорит: «Мистер, когда я говорю с вами, я президент».

— А я ответил: «Президент? А почему же вы больше похожи на хорька в плохом костюме, сэр?»

Смех не утихал:

— Хорошая концовка: «сэр». Классно, Фрэнк.

Он улыбнулся, подняв брови:

— А на следующий день они перевели меня в отдел охраны зарубежных гостей. И первым мне достался Фидель Кастро, когда он приехал в ООН.

— Ой! — воскликнула она.

— Вот тебе и ой. Один из самых заклятых наших врагов. Ой, как же я хотел подарить пулю сукину сыну.

— Грязное дело, но…

— А знаешь, я потом узнал, что ЦРУ готовило покушение на Фиделя, и как раз в это время. Дьяволы, могли бы просто обратиться ко мне.

Она подняла бокал с шерри:

Давай за бюрократию.

Он улыбнулся, убрал правую руку с клавиатуры и, подняв свой бокал «Джеймсона», чокнулся с ней. Затем он отпил мягкого ирландского виски и заиграл новую вещь — «Я привык к твоему лицу», придавая ей прекрасную джазовую инструментовку.

Фрэнк… почему ты никогда не надеваешь темные очки, стоя на посту? Даже рядом с лимузином ты бежишь с глазами, открытыми солнцу.

— Прямой свет всегда трудно выдержать, — сказал он, — но в очках я утрачу свой взгляд, а это мое секретное оружие.

— Правда?

— Правда. Мне нравится, что все эти сраные гордецы готовы увидеть мои белки. Я бы хотел, чтобы они всегда знали, что есть кто-то, может быть, хуже, чем они сами.

Он перестал играть, и вновь на лице его застыла сверхнапряженная маска.

— Ого, — вскрикнула она, отступая, — от этого молоко скиснет, парень.

— Попробуй сама. У тебя получится.

— О’кей, — согласилась она, качая головой, поблескивая волосами, настраиваясь. Затем она уставилась на него тяжелым угрюмым взглядом и расхохоталась через пару секунд.

— Неплохо, — отметил он, — молоко не закиснет, но ты растешь. Со временем, думаю… ты заткнешь меня за пояс.

— Ладно, ладно… Дай я еще попробую, — она пригладила волосы, расправила плечи, прочистила горло, настроилась мысленно, и выстрелила в него ледяным немигающим взором. Он ответил ей тем же.

И тогда что-то произошло.

Лед в ее огромных карих глазах растаял и обратился в огонь, сначала тлеющий, а потом яркий и сильный, ее губы задрожали, его лицо приблизилось к ее, и он уже готов был поцеловать ее, когда она резко отвернулась, точно в смущении.

Он вновь опустился на стульчик около рояля.

— Почему, агент Рейнс, тебе стыдно?

— Пошел ты, Хорриган.

— Мне показалось, что это неплохая идея.

Она хотела рассердиться, но вместо этого paccмeялась.

— Ты невыносим.

— Нет. Я неподъемен. Заруби на носу. А чего ты, собственно, испугалась?

Она подняла одну бровь, откинулась от рояля и выпрямилась.

— Боюсь… сделать ошибку. Очень серьезную. Спокойной ночи, Фрэнк.

Она собралась и пошла прочь медленно через почти пустой холл.

— Посмотри, милая, милая, — думал он, — обернись ко мне, сейчас…

И она обернулась. Мимолетный взор, смущенный: трудный взор. Но именно он и был нужен.

Он пошел за ней через вестибюль, где она кивнул агенту, стоящему на посту. Он догнал ее уже в лифте, вошел в него, когда тот готов был уже тронуться. Он стоял рядом с ней, пока двери закрывались, потом повернулся к ней.

Сначала ему почудилось, что в ее глазах был гнев, но потом он понял, что это нечто другое, и он прижал ее к себе. Она будто бы попыталась освободиться, но глаза ее уже полузакрылись, и она казалась почти пьяной, когда произнесла: «Все к черту». Но она не была пьяна, ее охватил жар случившегося, и она поддалась ему. Его губы нашли ее, и они прижались друг к другу в отчаянном порыве.

А потом ее губы попытались освободится от его губ она пыталась прервать поцелуй и заговорить с ним наконец, она тревожно замычала, и он опомнился и увидел ее брови, взвившиеся вверх, и ее палец, указывающий на индикатор этажей.

И когда через секунду эти двери отворились на следующем этаже, являя агентов Билла Уоттса и Мэтта Уайлдера, ожидающих на площадке и обсуждающих компьютерный график, агент Рейнс стояла у одной стены лифта, а агент Хорриган у другой. Оба были подтянуты и невозмутимы, выходя наружу и приветствуя своих коллег.

— Билл, — сказал Хорриган сдержанно, но сердечно, — Мэтт.

С некоей горечью Уоттс подал Лилли листок — «Расписание на завтра».

— Спасибо, — поблагодарила она. — Доброй ночи, джентльмены.

И она проворно пошла прочь по коридору одна.

Уайлдер держал лифт открытым, пока Уоттс передавал Хорригану экземпляр распорядка и пока тот не вышел наружу. Хорриган проследил, чтобы было видно, как он проходит в холл в противоположном направлении от комнаты Лилли, пока двери лифта не закрылись.

Ему не пришлось стучаться. Она ждала его у дверей. Она закрыла дверь на ключ и на задвижку за ним и выключила свет и отдала себя в его руки, и он поцеловал ее сильнее и темпераментней, чем в первый раз.

И вскоре на пол гостиничного номера Лилли полетели его и ее одежда и снаряжение: ботинки и револьверы, наручники, микрофоны, рубашки, пара пуленепробиваемых жилетов.

— Не забудь про свою автоматическую дубинку, — хитро сказал он.

— А ты про свою, — ответила она с немножко противной улыбочкой и цапнула его за ухо, пока он расстегивал ремень, молнию, пока его брюки скользили на пол. Она уже была только в белье, и он взял ее на руки, мягче, чем раньше, но не менее страстно. Он опустил ее на кровать, лаская ее губы своими, его поразила и взволновала ее жажда и страсть, которая казалась сильнее, чем его, и она уже была под ним, нежно глядя на него, и он почувствовал то, что не чувствовал уже многие годы и не зерил, что может чувствовать это, зазвонил поганый телефон.

Ее лицо напряглось: выражение сожаления или что? Конечно, не стыда… Он откатился, давая ей дорогу к аппарату. Она села на краю кровати, спиной к нему и сняла трубку.

— Рейнс, — произнесла она профессионально хладнокровно. Некоторое время она слушала молча. Кивнула. Кивнула еще раз: «Конечно, сейчас спущусь».

Она повесила трубку на рычаг, не поворачиваясь к нему, сказала:

— У Путешественника проблемы в Висконсине. Последние события обязывают нас отправиться в Милуоки завтра утром.

— Лилли…

— Уоттс хочет видеть меня. Сейчас.

Он приподнялся, нежно прикоснулся к ее плечу, но она отшатнулась, встала и также спиной к нему, наклонилась и быстро подобрала свою разбросанную одежду и амуницию Секретной службы. Она не запиналась, выбирая свои предметы среди его, но пара мелочей все-таки выпала из ее рук по пути, придав еще более неловкости ее неуклюжему походу в ванную.

Лилли ни разу не взглянула на него.

Но она все же остановилась, промолвив:

— Фрэнк… Это неправильно. Это просто слишком сложно… Черт!.. Прости меня.

Она закрылась в ванной, Хорриган сел на постели, расправив подушку за собой и положив обе руки за голову, локти наружу. Он грустно улыбнулся сам себе, покачал головой, повторяя: «Да, Лилли, милочка, сложно, но как замечательно».

Он посмотрел на закрытую дверь ванной, встал с постели, оделся и вооружился. А потом он кое-что заметил.

Она непреднамеренно ухватила одну его вещь с собой, и это заставило усмешку исчезнуть с его лица, и он вновь улыбнулся. Ему нужно только дождаться подходящего момента, чтобы указать ей на промах.

Она прихватила его автоматическую дубинку.