рий Дмитриевич стал собираться в дорогу. В отдельную кожаную торбу повелел он сложить свитки древних летописей, льстил себя надеждой — прочтут в Орде летописи и решат дело, как исстари велось, брат брату наследует. Московские бояре и Софья Витовтовна рассуждали иначе: коли по-нашему скажет хан — ладно будет. Но нынче Орда не прежняя, коли татарские судьи склонятся на сторону князя звенигородского, мы можем их и не послушать.

Осенью 1431 года поехал в Орду в сопровождении большой свиты бояр и служилых людей юный Василий Васильевич. Старшим в посольстве был назначен умный, сметливый боярин Иван Дмитриевич Всеволож, первый московский вельможа, гордившийся знатностью своего рода.

Не шестнадцатилетний Василий Васильевич, а боярин Всеволож повел переговоры с ханом, прельщал его сладкими речами, втихомолку подсовывал тому, другому, третьему ханскому вельможе соболей на шубы — «умздил их довольно».

Переговоры в Орде длились долго. Хитрый боярин предостерегал хана и его приближенных: князь звенигородский воевода храбрый и искусный, коли ярлык достанется ему, рано или поздно нагрянет он на Орду. «И тем словам, яко же стрелою, уязви сердца их».

Юрий Дмитриевич доказывал свою правоту, читая вслух отдельные места из летописей.

Но красноречие боярина Всеволожа и подарки московские действовали сильнее, нежели древние письмена, Москва взяла верх, и хан вручил ярлык юному Василию Васильевичу. Сказал летописец, что было «князю Юрию Дмитриевичу, дяде его, бесчестье и истома велика…».

Юрий Дмитриевич ускакал в Галич. Как дальше бороться, он не знал, знал одно: помыслов своих не оставит!

Было у него три сына. Двое взрослых — Василий Косой и Дмитрий Шемяка жили отдельно, по своим подмосковным вотчинам, а третий, младший, еще мальчик, Дмитрий Красный находился при отце.

Спрашивал Юрий Дмитриевич старших сыновей: коли настанет нужда, поведут ли они свои полки ему на подмогу?

А сыновья пока отнекивались, не надеялись они, что отец их возьмет верх в борьбе за московский стол.

Приехал Юрий Дмитриевич в Галич, заперся в своем тереме, время проводил в уединении, все думал и передумывал, как добиться ему победы, да еще малой кровью. Пуще всего злобился он на московского боярина Всеволожа, считал его главным виновником своего злосчастья в Орде. Вспоминал он далекий и любимый Звенигород на высоких холмах над Москвой-рекой, вспоминал построенный им белокаменный, дивной красоты собор, расписанный славными иконниками Даниилом Черным и Андреем Рублевым с дружиною. Доведется ли увидеть его?..

Немало он поразился, когда однажды зимним вечером прибыло в Галич несколько всадников. То был лютый его враг боярин Всеволож со слугами. Всеволож поклонился Юрию Дмитриевичу в ноги, просил простить и сказал, что готов ему служить верой и правдой.

Что же заставило первого боярина московского изменить своему государю?

Жила в его сердце кровная обида: еще когда находился он в Орде с юным великим князем, то просватал за него свою дочь, «возхоте за великаго князя Василия Васильевича дщерь свою дати, и о сем слову бысть ему с великим князем». Оба они вернулись в Москву.

Но такой шаг самонадеянного Всеволожа был встречен с негодованием боярами-соперниками. При их поддержке Софья Витовтовна в присутствии многих грубо ему отказала. Рухнули его замыслы, он оскорбился жестоко и отъехал из Москвы. Все его богатые вотчины отошли в казну… Не один день, не два, не три тайно беседовали между собой князь Юрий Дмитриевич и боярин Всеволож, все думали, как бы отомстить ненавистной женке, которая им обоим поперек дороги встала, гадали они, где и откуда союзников искать. Верно, в Москве найдутся бояре, кому женская власть не по сердцу пришлась, но те бояре пока помалкивают…