тоял на высоком левом берегу Днепра, выше Киева, на земле Черниговской славный город Любеч. Предание народное ходило, что родом оттуда были Малуша, мать князя Владимира Святославича, и ее брат Добрыня, кого впоследствии прославил народ в своих былинах.
В том древнем Любече правнук Владимира Святославича, князь переяславский, его тезка Владимир Всеволодович, по прозванию Мономах, в 1097 году созвал на съезд своих братьев двоюродных и племянников.
Собрались. Призывал Владимир, как говорит летописец, «на устроение мира», говорил:
— Доколе враждовать меж собой будем? А половцы усобицам нашим радуются, снаряжают отряды на Русь. Соберем свои дружины в един полк, направим коней в ковыльные степи, где половцы кочуют, где обитают в кибитках их жены и дети, где пасутся их табуны и стада. Победим проклятых, и забудут они дорогу на Русь.
Деревянный, окрашенный в красный цвет щит русского воина; для большей надежности окован железными полосами с бляхой на их пересечении. XI–XII века.
Такими боевыми топорами рубили врагов русские воины XI–XII веков.
Дружинник князя киевского Владимира Святославича Красное Солнышко. X–XI века. Это мог быть Добрыня Никитич, Алеша Попович или еще кто-либо из славных богатырей русских.
Слушали князья его речи, сами молчали, бороды теребили. И разъехались они по своим уделам. И месяца не прошло, опять загорелись усобицы. И вновь помчали половцы коней на Русь.
Только в 1111 году Владимир Мономах смог уговорить князей-родичей снарядить вместе большой поход на половцев. Пошли их полки далеко в степи, добрались до самого синего Дона и там разгромили половцев.
Присмирели было враги, сколько-то лет опасались на Русь нападать.
А потом вновь загорелись меж князьями усобицы, и опять и опять горели города и веси, многое число простых людей гибло.
Такими бронзовыми писалами пользовались грамотеи X–XII веков, ими писали на воске, процарапывали на бересте.
И вновь, и вновь половецкие конники устремлялись на Русь, скакали в остроконечных шапках, с подъятыми кривыми саблями в руках, с гиканьем, с криком…
Один их летучий отряд, минуя киевские земли, добрался до Любеча. Враги обошли город стороной, а напали на соседние деревни — выше и ниже по Днепру. У крестьян оружия было мало, но, вовремя предупрежденные, они успели схорониться в приднепровских оврагах, по густым и колючим кустарникам, а коней и скотину да кое-какой скарб с собой укрыли.
Половцы умчались быстро, видно, опасались княжеских дружинников. Вернулись жители в свои погорелые селенья, на другой день собрались на общее многолюдное вече. Старый дед речь держал:
— Который раз половцы наши жилища жгут! Видать, нет у нас иного жребия, как снаряжать ладьи, покидать края родимые и плыть в чужедальние края залесские. Там устроимся, там жить будем.
И решило вече: как соберем урожай, как наладим ладьи, так пойдем в путь-дорогу.
Не все землянки сгорели дотла, какие были выкопаны поглубже, огонь до земляного пола не добрался, и уцелело там разное добро, что в хозяйстве на новых местах понадобится.
Мужики на берегу принялись мастерить длинные и глубокие ладьи с долблеными днищами, с тремя-четырьмя парами досок, вдоль бортов нашитыми, ладили струги поменее, с одной парой досок вдоль бортов, долбили малые челны всего на троих. Щели между досками конопатили льняной паклей, пропитывали расплавленной смолой. Готовые суда спускали на воду, проверяли — не текут ли. Тесали весла — на каждую ладью три либо четыре пары, на струг — две пары, а на челны — по одному, о двух лопастях, веслу. На ладьях мачты-шесты с холщовыми льняными парусами ставили. Начали погрузку. Дед руководил — что и куда класть, чтобы все лежало плотнее. Рогожами, сплетенными из липового луба, покрывали, крепили, конопляными веревками связывали. А коней и скот — коров и овец — решили гнать по берегу.
Наконец настало утро, солнышко взошло, спустились все любечане, от мала до велика, на берег Днепра. Разместились по лавочкам ладей и стругов, старух и ребят в середку усадили, мужики за весла взялись…
И пошли, пошли ладьи, струги, челны вереницей, одно судно за другим. Красные девицы песни запели, бабы заплакали, а мужики гребли, брови хмурили. Ох, до чего же всем им, от старого и до малого, не хотелось покидать родимые любечские места!
Пошли сперва вниз по Днепру, свернули налево в приток — Десну-реку, пошли вверх по Десне. Трудно было грести против течения, как утомится какой гребец, другой его сменял. По пути рыбу ловили, спускали с кормы лески, из конского волоса сплетенные, а на крючки малых рыбешек наживляли; попадались то и дело судаки, жерехи, щуки.
К вечеру для ночлега выбирали остров, какой от всякого зверья был безопасен, приставали, костры раскладывали, варили уху, пекли в золе рыбу, спать под деревьями на моховых подстилках ложились. А утром, с восходом солнышка, правили путь дальше.
И с каждым днем все уже становилась Десна, и все гуще к обеим ее берегам подступали леса. Росли вековые дубы в пять обхватов, поднимались клены, липы, вязы, а то деревья сменялись ольховыми и черемуховыми зарослями. Нет-нет выходили из леса на водопой лоси круторогие, туры могучие, а то из воды пялили глаза черномордые бобры с длинными зубищами.
Попадались селения в три, в четыре избушки. Ласково везде встречали путников, медом, квасом угощали, сказывали, куда идти дальше.
Все чаще вместо землянок, глубоко в песок вкопанных, попадались избушки, рубленные из бревен. В диковину было любечанам, какая тонкая резьба украшала избы. А малые окошки, как и в их землянках, были бычьими пузырями затянуты, и посреди изб стояли печки из глины сбитые; и дым сквозь дыры в крышах выходил и глаза ел.
Посоветовали местные жители свернуть с Десны в ее приток Неруссу, а там малыми речками перевалить через волок и добраться до могучей реки Оки, а там спросить, куда дальше путь держать.
Селений тут вовсе не было. А леса пошли — ель, сосна. И дебри раскинулись непроходимые. Падали деревья от старости одно на другое, поперек чащи не пробиться, одна дорога была — по рекам.
А берега все ближе подступали, совсем сузилась речка, веслами отгребаться стало невозможно; веревки к носам судов привязывали и тянули, где по берегу пробирались, где вброд.
А комаров и мошки всякой тучами налетало, житья окаянные не давали, приходилось ветками отмахиваться, а на стоянках дымные костры на всю ночь разжигали.
И тут увидели переселенцы — наискось по отлогой горе словно дорога пошла, бревнами поперек устланная. А на той дороге в самом ее начале три толстых бревна-катка лежали.
Поняли они — это и есть волок.
Вытащили из ручья первую, самую длинную ладью, подняли ее и разом на два катка поставили, третий каток впереди положили. По десять человек к каждому борту пристроилось, начали плечами нажимать, толкать, с двух катков на третий переволакивать-перекатывать и опять с двух катков на третий.
А за первой ладьей поволокли по каткам вторую и третью, принялись волочить струги; ну, те полегче были, а уж челны вовсе на руках понесли.
Дорога-волок закончилась у другой малой речки, что текла на север. Стали спускать суда, сперва ладьи, за ними струги, последними спустили челны.
И пошли, пошли по той малой речке, потом по речке пошире, потом — еще шире. По пути спугивали стаи уток, гусей, лебедей. До чего же легко и скоро скользили суда вниз по течению! Вода сама несла, лишь кое-где приходилось веслами путь направлять. Добрались любечане до широкой реки Жиздры.
А на третий день увидели они просторы водные, широкие, деревья на другом берегу совсем малыми казались. Причалили ночевать. Старый дед руки вперед вытянул, в пояс поклонился и сказал:
— Здравствуй, Ока-матушка!
Переночевали, отправились дальше. Паруса поставили. Совсем легко стало идти. Песни запели, и далеко по воде рассыпались звонкие голоса юношей и девиц.
Слева показался широкий приток. То была Москва-река. Знали — туда надо свернуть. Пришлось на целый день остановиться. Коней и коров переправили через Оку вплавь, к ладьям за шеи привязанных, а овец стреноженных в ладьи сажали.
Вверх по Москве-реке опять пришлось идти против течения, гребли без устали, паруса помогали плохо.
Селения по пути попадались. Где жили русичи, свободно с ними разговаривали, а где обитали люди чудные — волосы, точно пряжа отбеленная, глаза голубые, как незабудки; одевались те люди в длинные, из белого полотна одежды, с красными вышивками у подола и у ворота. Пытались с ними заговаривать, а они лопочут, лопочут, ни одного словечка не понять.
Узнали, что они из племени меря[1], с незапамятных времен тут живут, куда ранее русичей поселились, и люди они добрые, ссор с ними не слыхать, в нужде помогают.
Дальше пошли вверх по Москве-реке. И увидели любечане холм высокий, сосновым бором поросший, а у его подошвы речка малая в Москву-реку впадала, по берегам той речки избы одна к одной лепились.
Причалили. Молодые гребцы попытались со здешними жителями руками изъясняться, но не понимали одни других; смехом залились, хороводы повели кругами. Ребятишки, и те и другие, вместе игры затеяли, забегали…
И не думал тогда никто, что пройдет много-много лет — и на месте этого мерянского селения, где малая речка впадала в Москву-реку, поднимется город, прекраснейший и многолюдный, какой по названию реки нарекут Москвой[2].
Утром отправились в дальнейший путь по тому малому притоку и к вечеру добрались до волока. Весь следующий день перетаскивали суда по каткам и устроились ночевать на берегу другой узкой речки, что текла в другую сторону.
Узнали — называется та речка Клязьма. Идти по течению было легко. Справа и слева впадали притоки, и с каждым притоком все ширилась Клязьма, что текла все больше на восток. По берегам попадались селения — и русичей, и мерян. Пора было путь завершать.
В одном селении посоветовали: еще дня через два пути совсем мало людей живет, там найдутся свободные земли.
Увидели — в овраге родник пробивался. Пристали. Поднялся старый дед на гору, поглядел направо, поглядел налево и остановил свой взор на другом берегу. Отсюда, с горы, было видно речную пойму далеко. Луга сменялись рощами по гривам, горели на солнце полоски озер, а дальше леса в синем тумане пропадали. Простор, красота!
Вздохнул дед полной грудью сосновым привольным воздухом и сказал:
— Здесь остановимся.
Шалаши на полянке поставили. А на другой день, еще солнышко из-за леса не показалось, начали лес корчевать, расчищать поляны и для будущего селения, и для будущей нивы.
С восхода до заката усердствовали все, лишь самые малые дети купались в реке и играли.
Решили избы начать рубить с весны. И осень надвигалась, и по утрам подмораживало. Копали такие же землянки, в каких жили на своей покинутой родине, крепили стены жердями, крыши ветками настилали, а поверх землю насыпали, посреди землянок глиняные печи сбивали…
А самая первая работа была — лес корчевать, чтобы успеть до холодов и вырубить, и от корней поле расчистить, землю вспахать и рожь посеять.
Из соседних малых селений помощь пришла, двенадцать дюжих молодцов с топорами явились.
Сперва вокруг каждого дерева откапывали те корни, какие неглубоко, в разные стороны расходились, и перерубали их. Самый ловкий мальчишка на дерево влезал и близ вершины привязывал к стволу веревку. Мужики изо всех сил тянули за конец веревки. Дерево кряхтело, стонало, качалось, наконец, падало. Тонкие деревья корчевали мальчишки. Стволы, корни и пни оттаскивали в кучи и сжигали.
Первую ниву расчистили. Приладил дед двузубый железный сошник к сохе, поточил камушком-кремнем, запряг коня, взялся сзади за две ручки, гикнул на коня.
И пошла, пошла соха борозду вспахивать. Одну борозду дед вспахал, повернул коня, по соседней борозде повел. А за ним другой дед шел с лукошком лыковым, сеял рожь-кормилицу, ровно сыпались зерна меж его пальцами.
Так началась жизнь в неизвестно когда основанном — то ли в XI, то ли в XII веке — малом селении на земле Владимирской. Назвали его Любец; оно и теперь стоит, на высоком берегу Клязьмы красуется…
Церковь XVII века в селе Любец Владимирской области, в котором жил автор этой книги.
Много русичей переселялось тогда с юга на север.
Нередко переселенцы, покидая любимые родные места, давали новым селениям названия тех милых их сердцу городов или рек, где они прежде обитали. Так возникли парные, а то и тройные названия: одно — на юге, другое и третье — на севере. Текут две речки Лыбеди: одна — у Киева, другая — у Владимира, два Трубежа, три Нерехты: одна река — на юге и две — на севере, на земле Владимирской и на земле Костромской, два Звенигорода, два Стародуба, три Переяславля. Вот и переселенцы из города Любеча основали на Клязьме село Любец.
По этим парным названиям можно проследить, какими путями шло переселение с юга на север. В XII веке и в первой половине XIII века все больше по рекам, когда многолюднее, когда в меньшем числе двигались люди и семьями, родами, целыми селениями, двигались сперва вверх по Днепру, далее распространялись по его притокам. Волоков к Оке и к Западной Двине было два или три, далее с Оки несколько — на Клязьму и на Волгу. Когда не стало свободных земель по Оке и ее притокам, двинулись далее на север, за Волгу.