ноготерпелив был народ русский. Дождались на Руси, что беда миновала, что ушла в небытие «черная смерть», ушла столь же внезапно, как и объявилась. Предали сырой земле умерших сродников те, кто уцелел, и каждый занялся своими делами…
После кончины Семена Гордого в живых остался лишь один его брат — Иван, по прозванию Красный, то есть красивый.
Приглядывались к нему москвичи, верно, говорили, что эдакое прозвание более подходит красной девице. И поневоле вспоминали они Семена и отца обоих братьев — Ивана Калиту. Уж очень не походил на них Иван Иванович, был тих и кроток, любил проводить время с женой и с двумя маленькими сыновьями, был, как выражались москвичи, «милостивый».
Но годился ли он, такой не искушенный в государственных делах, в те тревожные годы нести бремя великого князя?
Он отправился в Золотую Орду за ярлыком на великое княжение. Хан Джанибек продолжал следовать заветам ханов — своих предков — сеять рознь на Руси. Однако, несмотря на происки суздальского князя Константина Васильевича и, разумеется, благодаря щедрым московским дарам, он вручил ярлык слабовольному Ивану Красному.
Видя, что на великокняжеском столе сел столь незначительный правитель, подняли головы соседи земли Московской.
Князь рязанский Олег нагрянул с дружиной на слободу Лопасню, захватил ее и полонил тамошнего московского наместника.
Полки великого князя литовского Ольгерда заняли принадлежавшую Москве Ржеву, а Иван Иванович и с места не сдвинулся. Можайские, зубцовские и ржевские посадские вооружились и сами, без московской подмоги, изгнали литовцев.
Посчастливилось Москве, что давние ее соперники — тверские князья — уже второе десятилетие тягались между собой, кому из них, дяде — князю кашинскому или племяннику — князю холмскому сидеть старшим в Твери. Потому-то Тверь не могла вмешиваться в московские дела.
Новгороду тоже было не до Москвы. Продолжались там внутренние смуты — борьба между боярскими родами за власть. Да еще в тревоге жили люди на западных рубежах новгородских, уже в который раз немецкие рыцари вторгались в их земли. Приходилось новгородцам снова и снова вооружаться, отражать набеги дерзких захватчиков…
По ханским грамотам духовенство было освобождено от уплаты дани, жило в сравнительном спокойствии и благополучии. Церковь на Руси с годами стала всесильной и глубоко влияла на всю жизнь народа. Именно от церкви, от монастырей распространялась на Руси грамотность.
Но в то же время монастыри, владевшие многими землями и богатствами, а также отдельные священнослужители отличались лихоимством, давали под высокие проценты ссуды обедневшим князьям и боярам, разорившимся купцам, отдельным крестьянам и горожанам. Если должники не могли платить, они попадали в кабалу к духовенству. В народе накапливалась к духовенству неприязнь.
Писатель, живший еще при Александре Невском, Даниил Заточник, за какие-то проступки сосланный в далекое северное Каргополье, на озеро Лача, с большой насмешкой писал о духовенстве, что монахи «обидят села и домы славных мира сего, яко пси (псы) ласкосерднии».
Особенно ретиво занимался стяжательством верховный глава северо-восточной церкви митрополит Феогност, грек по происхождению. При нем широко распространилось лихоимство лиц духовного звания. Благодаря щедрости к нему Ивана Калиты и Семена Гордого он неизменно держал сторону Москвы.
Он скончался во время чумы 1353 года. Его преемником стал митрополит Алексий — старший сын знатного черниговского боярина Федора Бяконта, перешедшего на службу московскому князю Даниилу. Двадцати лет он постригся в монахи и жил в московском Богоявленском монастыре. Высокообразованный, он переводил книги с греческого и еврейского языков на славянский, знал латинский, сам писал поучения. Умирающий Семен Гордый в своем завещании убеждал братьев:
«Слушали бо есте отца нашего владыки Олексия, такоже старых бояр, хто хотел отцю нашему добра и нам…»
Алексий отправился в Константинополь. Целый год он там дожидался посвящения в митрополиты. Патриарх медлил, стремился иметь на Руси высшим духовным владыкой грека по происхождению. А московские бояре желали видеть митрополита русского, да еще вышедшего из их среды. Щедрое московское золото решило дело в пользу Алексия.
Мастера, писавшие иконы с изображением Алексия, могли видеть митрополита живым и по памяти начертать его облик. Они изображали мужа высокого, статного, в белом клобуке, с длинной черной бородой, заслонявшей его митрополичью роскошную одежду — саккос[31]. Он не мог не производить впечатления на москвичей.
С глубоким почитанием многажды раз поминают летописцы имя митрополита Алексия — великого радетеля за землю Русскую, за славный град Москву. Православная церковь провозгласила его святым. На этой иконе XIV века он изображен еще молодым, с черной бородой, недавно принявшим высокое звание — в белом митрополичьем клобуке, в белой с черными крестами одежде.
Молва о нем, о его учености, о твердости характера растекалась по всей Руси. Золотоордынские послы и купцы, приезжавшие в Москву, донесли эту молву до хана Джанибека.
В то время была тяжело больна Тайдула — старшая из жен хана. Шептались, что в нее «вселился бес». Видимо, она страдала истерией, а позднее из-за этого недуга ослепла.
И хан Джанибек направил ко князю Ивану Красному посла.
«Мы слышали, что небо ни в чем не отказывает молитве вашего главного попа, — так было начертано в ханской грамоте, — да испросит он здравие моей хатуни (жене)».
В 1357 году Алексий отправился в Орду, явился в шатер к больной Тайдуле, окропил ее «святой» водой — и она прозрела.
Сохранились записи арабских путешественников — купцов или послов, побывавших в разное время в Золотой Орде. В этих источниках, а также во всех русских летописях подробно рассказывается о «чуде», иначе объяснить исцеление хатуни тогдашние люди не могли. Возможно, приезд Алексия в Орду случайно совпал с выздоровлением хатуни либо у него было сильно развито чувство внушения.
Хан Джанибек «дароваша митрополиту многие милости и с честию великою отпустиша». В Орде принимали его за колдуна.
По всей земле Русской растеклась поражавшая умы тогдашних людей весть о «чуде», о чудесном прозрении ханской жены. И везде — от боярских теремов до малой избушки — рассказывали и пересказывали, добавляли и приукрашивали происшедшее…
Вскоре после возвращения митрополита в Москву начались в Орде кровавые деяния, которые русские летописи именуют «великой замятней».
Золотая Орда теперь была не прежним могущественным ханством, силой своего войска державшим покоренные земли, в том числе и русские княжества. И войско было уже не прежнее, сплоченное, стойкое; ханские вельможи — потомки темников, полководцев Бату-хана и его преемников — богатели, беззаботно охотились, развлекались. А рядовые воины оказывались обездоленными, постепенно беднели. Поднималось их недовольство. Росло число ханов-чингизидов, и началась между ними борьба за власть. Они пользовались недовольством малоимущих, нанимали их, сплачивали в вооруженные отряды, поднимали против ханов мятежи.
Начинался распад Золотой Орды.
Джанибек был последним могущественным ханом. В год «исцеления» хатуни Тайдулы он пал от руки убийц, подосланных его сыном Бердибеком, убившим и двенадцать своих братьев.
В Москву прибыл посол от нового хана и дерзко потребовал выплатить внеочередную неслыханно тяжкую дань, иначе грозил направить полки на Русь.
«Бысть великая истома на Руси», — печально записывал тогда один летописец, а в другой летописи говорилось, что хан «возложиста великую нужу (нужду)».
Дань спешно собрали, но не смогли взять с народа столько, сколько требовал хан. Пришлось митрополиту Алексию оставить все церковные и государственные дела и вторично отправиться в Орду. Благодаря покровительству хатуни Тайдулы — матери Бердибека — ему удалось умилостивить ненасытного хана, и он возвратился в Москву «с честию великой».
Между тем в Орде «великая замятня и сеча» только разгорались. Один за другим потомки Чингисхана перешагивали через трупы своих родичей-предшественников и становились ханами. Хан Бердибек был убит своим братом ханом Кульпой, а несколько месяцев спустя и тот погиб вместе со своими двумя сыновьями от рук другого хана. Против последнего составился заговор, и его также убили вместе с сыном, зарезали и старую хатунь Тайдулу, и многих вельмож. Стал ханом еще один чингизид, вскоре убитый своим сыном, но через две недели и этого сына умертвили. Стал ханом двоюродный брат убитого — и через месяц тоже погиб. Случалось, в разных улусах одновременно правили два, а то и три хана, разумеется не на жизнь, а на смерть враждовавшие между собой. Русские летописцы и арабские путешественники не успевали записывать их имена, а некоторые известны только по дошедшим до нас монетам.
Этим пользовался сапожник: шилья, сапожный нож, молоток, стелька.
«Замятня» сопровождалась беспощадными жестокостями, вместе с ханами гибли их жены, дети, приближенные, кто не успел скрыться.
Сперва в Москве растерялись, не знали, какому хану платить дань-выход, потом догадались дань придерживать, дожидались, пока очередной хан не сгинет. Следили на Руси за кровавыми деяниями «замятни» со вниманием, расспрашивали купцов, приезжавших из Золотой Орды, о подробностях событий, ужасались и одновременно ликовали. Разумели русские люди, что от этой «замятни» слабеет и никнет ханская власть. А купцы жаловались: опасно стало по Волге плавать. Когда ханы погибали, оставались живы иные их приближенные. Лишенные прежних преимуществ, они набирали шайки головорезов и отправлялись грабить купецкие караваны. От тех грабежей торговля между Русью и Золотой Ордой шла на убыль.