Прятки – или по-нашему, по-новгородски сказать: хорону́шки, – игра не одним людям – всему свету известная. Лесом идёшь, – много глаз на тебя глядит, за каждым шагом твоим следят. А ты и не видишь, кто́ с тобой в прятки играет.
Не дале, как прошлой осенью, один случай был у нас в колхозе.
Вечером затеяли пятеро наших ребятишек – Ваня, Маня, Таня, Паня и Саня – игру у сенного сарая. Им бы спать пора ложиться: сумерки уж начинаются. Ребятишки-то все мелкие, – долго ли до беды!
Как водится у нас, стали в круг, каждый свои два кулачка перед собой выставил. Сосчитались:
– Шла кукушка мимо сети,
А за нею – злые дети,
И кричали: Ку-ку! Мяк!
Убирай один кулак.
На кого «мяк» выпадет, тот один кулачок убирает.
Потом по второму разу считаются, по третьему, – пока у последнего один кулачок не останется. Этому, значит, водить.
Водить выпало Ване.
Ваня взял палочку-выручалочку, стал носом к стенке сарая, локтем глаза себе закрыл. Стоит – выкрикивает:
– Раз, два, три, четыре, пять —
Я иду искать!
– Раз, два, три четыре, пять, шесть,
семь, —
Я иду совсем!
– Раз, два, три, четыре… десять —
Я иду на целый месяц.
Когда всё до конца выкрикнул – палочку к стене приставил и поскорей обернулся.
Ребятишки давно успели схорониться – кто куда. Никого нет. Только – глядь! – будто чьи-то босые ноги – брык! брык! – под сарай лезут, под дальний угол. И пропали там.
– Вижу, вижу! – закричал Ваня – и бегом к тому углу.
А в это время из-за другого угла сарая – Таня с Паней, а из-под куста – Маня. И к палочке-выручалочке.
Стук, стук, стук! – и все трое «дома».
Ну, да Ваня на них только рукой махнул: пускай! Одного-то он приметил, – уж этот от него не уйдёт.
Добежал до угла.
– Вылазь! – кричит в дыру под сараем. – Вылазь, Санька, вижу!
Сам, конечно, ничего не видит, потому что под сараем яма, а в яме темно. Да ведь чьи-то ноги под сарай лезли? Лезли. Чьи же, как не Санькины? Девчонки уже все «дома».
А тут сам Санька выскакивает в стороне из канавки – и бегом к палочке-выручалочке.
Надо бы и Ване скорей к ней, – чтобы первому постучать, – да он растерялся.
Как же так: ведь Санька под сараем сидит!
И Ваня ещё раз крикнул в дыру:
– Вылазь, Санька! Всё равно – вылазь!
Девчонки так со смеху и покатились.
А Саня уж у палочки – стук, стук стук! – и кричит:
– Вот он – я! Води-ка в другой раз.
Тут Ваня опомнился.
А от угла не идёт.
– Ребята, – говорит, – тут что-то не так. Тут с нами ещё кто-то в хоронушки играет. Вот сюда залез, – я своими глазами видел.
Ребятишки к нему.
Он стоит белый, как берёза, глаза большие, и шепчет:
– Вот тут, вот тут сидит… Я ноги видел. Лезет – ногами брыкается.
Ребятишкам стало не по себе.
Сумерки гуще. Лес рукой подать – и стоит тёмный, страшный. В лесу – волки, медведи и – как знать? – кто ещё.
Неизвестно, кто под сарай забрался. Сидит там…
Санька – боевой парнишка – как крикнет толстым голосом:
– Кто там в яме? Объявись!
А под сараем как шебуршнёт!
Таня, Паня, Маня как взвизгнут, как припустят бежать!
Хорошо – на меня набежали: как раз я из лесу шёл – с охоты. Еле их остановил.
Рассказали мне, как всё было.
Вижу – дело серьёзное. Пошёл к сараю. Девчонки за мной – издали.
Саня с Ваней стоят у угла – в руках уже колья у них: хотят в яму толкать.
– Обождите, – говорю. – Погляжу раньше.
Поставил я ружьё к стенке, опустился на четвереньки, чиркнул спичку.
Батюшки светы, кто под сараем-то сидит!
Я руку туда – и цоп его за уши!
Уж как он ни брыкался, – так за уши и вытащил его ребятишкам.
– Видали, кого струсили?
Заяц, здоровый русачина! Вот глупый, куда схорониться вздумал.
Косой этот всю зиму потом у девчонок в избе жил. Совсем ручной стал. Девчонки его так Санькой и прозвали. Забьётся, бывало, под печь, – спит там. А крикнуть ему: «Санька, вылазь! Вылазь, Санька!» – сейчас и выскочит. Дескать, не дадут ли капустки?
Не очень-то, значит, глупый.
Да уж там глупый не глупый, а тот раз маху дал: чем ему с ребятишками в хоронушки играть, под сарай лезть, сыграл бы лучше с ними в догонялки. Припустил бы назад к лесу, откуда пришёл, – кто б его догнал!
Он ногастый.