От Клер Ларрак к г-же Форжо

Париж, 28 сентября 1917

Дорогая мама, вас, наверное, удивит письмо, присланное из Парижа. Дело в том, что мы вернулись на авеню Габриэль, хотя и намеревались пробыть в Версале не меньше недели. Но Альбер сейчас буквально задыхается от дел, вдобавок на заводе возникли кое-какие проблемы с рабочими. Их манифестации были направлены не против моего мужа, но против правительства и против войны. Состояние умов в настоящий момент оставляет желать лучшего. Мятеж в войсках заразил многих гражданских лиц, которые открыто требуют заключения компромиссного мира. Вчера Альбер взял меня с собой на обед с Брианом, который очень понравился мне еще на прошлой встрече, несколько месяцев тому назад. Он необыкновенно обаятельный человек, даже внешне: светло-голубые глаза, пышная, как у поэта, шевелюра и знаменитый «виолончельный» голос. Он убежден в необходимости переговоров и как будто получил гарантии со стороны Австрии. «Мой главный козырь, – сказал он, – в стремлении завладеть Эльзасом и Лотарингией». А еще он настаивает на необходимости спасти Габсбургов (вы ведь помните, что это было одним из главных убеждений папы). «Австро-Венгерская империя, – утверждает Бриан, – необходима для равновесия сил в Европе». Но в этом вопросе он расходится с г-ном Пуанкаре, а Альбер потом сказал мне, что лично он разделяет мнение Пуанкаре. Я, конечно, ничего не знаю и молчу, только слушаю…

Я нервничаю и устаю от домашних дел. Вы советовали мне сразу же взять в руки управление домом, и, вернувшись в Париж, я сделала такую попытку, но это оказалось совсем нелегко. Слуги давно уже привыкли все делать по-своему. Расходы на хозяйство просто невообразимы. За одни цветы с нас берут втрое-вчетверо дороже того, что они стоят. Я обратила на это внимание нашего мажордома Оноре, но встретила довольно резкий отпор. Альбер, с которым я решила это обсудить, только пожал плечами, сказав: «Какие пустяки, это просто капля в море!» Может быть, люди, достигшие такого достатка, свыкаются с тем, что их неизбежно обворовывают, как Вооз сознательно оставлял на поле колосья для сборщиц. Но вы меня воспитывали совсем в другом духе, и такой подход оскорбляет мои чувства провинциалки.

Вторая причина моей усталости – недосыпание. Альбер, который вообще мало спит, любит вечерами ходить в театр или встречаться с друзьями. Мы ложимся за полночь, а по утрам он встает ровно в семь часов. Таким образом, ночь получается совсем короткой, и я сплю не только мало, но и плохо. Никогда еще (если не говорить о детстве) меня так часто не мучили кошмары. А днем я постоянно вижусь с Сибиллой, которая помогает мне одолевать подводные рифы на нашем заводе. Дело в том, что Альбер поручил мне решение всех социальных проблем его рабочих, но и они тоже относятся ко мне как к незваной гостье. Особенно я робею перед работницами. Мне кажется, я никогда не смогу им понравиться. Я подхожу к ним с самыми добрыми намерениями. Но как внушить им доверие к себе? Я действую вслепую и… совершаю тысячи промахов.

Вчера нас пригласил на обед дядя Шарль. Мой муж его любит, но держится невысокого мнения о его финансовых способностях. «С Форжо очень удобно иметь дело, – иронически сказал Альбер, – с ним никогда не ошибешься: достаточно лишь скрупулезно, пункт за пунктом, следовать его советам с точностью до наоборот». Бедный дядя Шарль! Он все-таки прекрасный человек, а сколько сил кладет на то, чтобы стыдливая мадам Жанен все-таки могла петь в опере, – это просто трогательно! Передайте мисс Бринкер, что благодаря ее урокам английского я снискала большой успех у британских офицеров, заполонивших в настоящее время Париж. Попросите ее написать мне и пишите сами, мама! Пока идет этот трудный период адаптации, я нуждаюсь в вашей и ее поддержке, ведь вы обе так хорошо знаете меня.

Нежно обнимаю вас,

В начале октября Роже Мартену дали недельный отпуск, и патрон решил устроить приватный ужин в его честь.

– В тесном кругу, – сказал он Клер. – Сам Роже, его жена, Ларивьер, Шарль Форжо и супруги Верье.

– Верье? – вздрогнув, недовольно воскликнула Клер.

– Да, разумеется, Верье. Не забывайте: именно Верье замещает Мартена на заводе. Им нужно будет обсудить много важных дел.

– Не сомневаюсь. Но разве они не могут обсудить их прямо на заводе? Впрочем, Гийом Верье меня вовсе не смущает. А вот Роланду мне не хотелось бы принимать у себя в доме.

Но Ларрак строго возразил:

– Это еще что за капризы? Пока Гийом Верье является моим прямым заместителем, необходимо, чтобы все мы жили в добром согласии. Я не прошу тебя любить Роланду, я и сам ее не люблю.

– Но любил?

– Да никогда в жизни! Как можно любить женщину с таким характером?!

– Тогда чем же объяснить вашу связь?

– О, ну что ты хочешь, малышка! Красивая, дерзкая женщина, которая сама мне навязалась. Когда мужчина моего положения ведет тяжелую трудовую жизнь и все его мысли заняты только работой, ему нужен или брак, или любовница, которая упрощает все предварительные формальности… Ухаживание отнимает слишком много времени.

– А вам не кажется, Альбер, что в браке тоже иногда следовало бы потратить хоть немного времени, чтобы вызвать любовь к себе?

– Ну, разумеется, – неохотно ответил он, – разумеется! Только не говори мне «вы» и не ищи со мной ссоры, малышка! Если бы ты знала, сколько дел мне еще нужно переделать до вечера! Утром совещание в Министерстве вооружений;[73] днем совещание у Хольмана по поводу строительства нового завода в Канаде; в пять часов совещание с представителями ВКТ[74] по поводу зарплат… Нетрудно понять, что при такой занятости прекрасная Роланда отходит на последний план… Позвони ей, пригласи на ужин и выбрось это из головы.

Клер признала его правоту и не стала спорить, но вместо того, чтобы звонить, отослала приглашение по почте, указав, что это «ужин в тесном кругу, мужчины могут прийти в пиджаках». А Сибилле, с которой в тот день Клер обедала наедине, она сказала:

– Я пригласила Роланду, потому что не могла поступить иначе, но мне будет очень неприятно ее увидеть.

– Почему, лапочка? Только потому, что она была любовницей твоего мужа? Нужно забыть прошлое любимого человека. Вот я ревнива, как тигрица, но только к настоящему и будущему. К тому же, если одна из вас двоих и может питать какую-то неприязнь к другой, то это именно Роланда. Ведь, по сути, это ты отняла у нее патрона, Мелизанда, ты – с твоим видом святой невинности!

– Вот именно. И она наверняка затаила злобу и постарается мне отомстить.

– Роланда? О, ты ее плохо знаешь! Роланда слишком тщеславна, чтобы признать свое поражение. Хочешь, я тебе скажу, какова будет ее реакция: «Не желаю, чтобы говорили, будто Ларрак меня бросил; пусть думают, что я сама бросила его, потому что нашла кое-кого получше!» И она начнет искать нового любовника, который хоть в чем-то будет превосходить патрона. На самом деле, я уверена, что она уже нашла такого, – уж очень довольный у нее вид. Если хочешь знать мое мнение, то, судя по некоторым признакам, это англичанин.

– Значит, вот так, от ступеньки к ступеньке, от разрыва к разрыву, от одного любовника к другому, Роланда доберется до самых верхов нашего общества? Боже мой, Сиб, что это за жизнь?!

– Я с тобой не согласна, лапочка. Роланда – просто существо иной породы, непохожее на нас с тобой. Для нее все это вполне естественно.

– За веком мы должны с покорностью идти, / Безумье эта мысль, ее пора оставить, / Не вам, поверьте мне, заблудший свет исправить.[75]

– Что ты там бормочешь, Мелизанда? Все еще сочиняешь стихи?

– Нет, просто цитирую Мольера… Да, Мольер прав, и ты права, и Альбер прав; придется мне терпеть нравы, которые я осуждаю; больше я не буду исправлять Роланду и постараюсь быть любезной весь вечер.

– Любезной и снисходительной к нам, – сказала Сибилла. – Надеюсь, ты не обидишься, если мы с Роже уйдем пораньше. У него такая короткая увольнительная, всего-то сто сорок четыре часа, и мы хотим использовать их все до одного!

И она рассмеялась, счастливая и гордая. Клер подумала: «Эти двое по-прежнему влюблены друг в друга». Но ни о чем не спросила кузину и заговорила о другом.

В тот вечер Роланда позволила себе одно из тех мелких предательств, которые мужчины едва ли способны заметить, а женщины не прощают никогда. По правилам «ужинов в тесном кругу», Клер и Сибилла надели короткие, скромные платья. Клер выбрала для себя белое, атласное, «рубашечного» покроя, отделанное лишь узкой полоской меха скунса; оно ей очень шло, но было совсем простым, а Клер еще и не надела никаких украшений. Зато Роланда явилась разодетой в пух и прах – длинное платье из золотой парчи оставляло открытой всю спину, а весьма смелые разрезы по бокам чуть ли не доверху обнажали ноги, затянутые в шелковые чулки. Осанистая, стройная фигура, сияющие глаза, атласная кожа – все это уподобляло ее чистокровной лошади. Она со смехом извинилась за свой наряд:

– Надеюсь, вы меня простите, Клер? Я знаю, что выгляжу overdressed,[76] но после вашего ужина мне нужно ехать в английское посольство. Меня тоже пригласили туда на ужин, но я не хотела упустить случай повидаться с Роже и заранее извинилась перед леди Берти за то, что приду к концу вечера… Впрочем, я обожаю сад английского посольства! Он такой темный, таинственный – настоящий приют влюбленных. Добрый вечер, патрон! Вы блестяще выглядите. Брак явно омолодил вас… Роже, дорогой мой, я счастлива видеть вас, капитан! Ах, как он великолепен со своим Военным крестом!

По правде говоря, Гийом Верье и Роже Мартен оба чувствовали себя неловко. Роже хотел вернуться после войны на свою прежнюю должность; Верье желал оставить ее за собой. Отсюда самые горячие проявления дружбы между их женами, каждая из которых зорко следила за другой, подстерегая любую ее оплошность. Сибилла выиграла первый тур, заменив Роланду на Клер, но, заметив, как уверенно держится ее соперница, поняла, что в борьбе с таким опытным врагом нужно держать ухо востро. Во время ужина капитан Мартен стал, конечно, центром общего внимания. Как фронтовик, он располагал сведениями, которые крайне интересовали Ларрака, и тот, изменив своей привычке произносить монологи, задал вопрос, что было с его стороны высшей милостью:

– Как обстоят дела с волнениями в войсках?

– С ними покончено, – ответил Роже. – Люди вновь обрели уверенность. Недавно, когда Пуанкаре прибыл на фронт с инспекцией, несколько отпускников на вокзале еще прокричали: «Мир! Мир любой ценой!» – но уже без всякого энтузиазма. А что вы сами думаете о мире, патрон?

– Я в него не верю. Конечно, из-за России, которая бросила нас на произвол судьбы, нам будет нелегко. Но ее место со временем займут Соединенные Штаты. А что там с танками, Роже?

– Ну, как вам сказать, патрон… Мы еще далеки от их массового применения, за которое вы ратовали. А попытки отдельных атак проваливаются, как вы и предсказывали, но это имеет и свою положительную сторону: боши уже не верят в эффективность танков и, похоже, не занимаются строительством противотанковых заграждений.

После ужина Клер долго беседовала с Ларивьером. Она спросила его, считает ли он возможным убедить патрона покинуть авеню Габриэль и сменить обслуживающий персонал.

– Так мне было бы намного легче, – призналась она. – Теперешние слуги привыкли всё делать по-своему и никогда не будут уважать меня. Что же касается дома, он прекрасно обустроен благодаря вам, Франсуа, но я все же предпочла бы жить в интерьере, созданном мною самой. Кроме того… Альбер принимал здесь так много женщин, и мне это неприятно.

– Я понимаю, – ответил Ларивьер, – но не советовал бы вам спешить. Патрон не любит новые лица и новые интерьеры.

Клер с легким раздражением следила за Роландой, которая увлекла Ларрака в дальний уголок гостиной; наклонившись к нему, она рассказывала какие-то истории, а он громко смеялся. К счастью, она довольно скоро ушла. Сибилла и ее муж воспользовались этим, чтобы, в свою очередь, попросить разрешения удалиться.

– Ну конечно идите, голубки! – величественно-отеческим тоном сказал Ларрак. – И постарайтесь не слишком скучать наедине!

Оставшись вдвоем с Клер, он обнял ее с каким-то особенным пылом.