Разговор Ларивьера с Клер напомнил девушке о послах, которые в старину от имени и по поручению своего короля венчались с какой-нибудь иноземной принцессой. Казалось, ему даже в голову не приходило, что она может отказаться, но больше всего Клер удивляло то, что и сама она не думала всерьез о возможности отрицательного ответа. Однако она попыталась объяснить Ларивьеру, почему сомневается и хорошо ли поступит, приняв это предложение.

– Я знаю, – сказала она, – что мне будет нелегко описать вам мои чувства, для этого нужно рассказать, как я провела детство. В те времена я жила под гнетом строгих родителей – или, может быть, мне только так казалось; сейчас я понимаю, что ко всему этому примешивалась большая доля фантазий и мелодрамы; однако было это фантазией или реальностью, я страдала – или воображала себя страдающей – от некой несправедливости и считала себя второй Золушкой. Отсюда во мне родилось – и я отдаю себе в этом отчет – стремление к реваншу, которое неодолимо заставляет меня хвататься за любой подвернувшийся шанс. Но наряду с этим я была еще и девочкой, воспитанной на романах, на поэзии; любовь одновременно и пугала, и завораживала меня. Я росла в одиночестве, почти ничего не зная о реальной жизни – такой, какую я увидела в Париже за последние несколько месяцев; я знала мужчин лишь по книгам, по оперным ариям. Я хранила себя для героя, который будет прекрасным принцем, и щедрым, и отважным, и образованным. Иногда мне казалось, что я смогу обрести счастье только в браке с поэтом… или с музыкантом. Вы, наверное, считаете меня дурочкой?

– Вовсе нет, – ответил Ларивьер, – но я полагаю, что патрон – тоже поэт, на свой манер. Я, так же как и вы, вырос на чтении книг и в двадцать лет возмутился бы, если бы мне описали мою теперешнюю жизнь. И все-таки, уверяю вас, со временем я привык уподоблять этот гигантский завод поэме, действующей поэме. Ее создал патрон, и я преклоняюсь перед ним. Более того, я им восхищаюсь.

– Я тоже, – сказала Клер. – Я нахожу его привлекательным и в каком-то смысле понимаю, что́ могла бы сделать для него, а главное, благодаря ему. Но только я его не люблю. И потом, признаюсь вам, мне никогда и в голову не приходило, что человек с его достоинствами, с его положением, с его обязанностями, может связать свою жизнь с жизнью какой-нибудь Роланды Верье. Вероятно, я кажусь вам старомодной, но я бесконечно презираю женщин, меняющих любовников как перчатки, чаще всего без всякой любви, только ради престижа или карьеры. Они внушают мне отвращение, я таких ненавижу.

– Не будьте слишком строги, – ответил Ларивьер, удивленный ее горячностью. – Я хорошо знаю Роланду. У нее есть свои достоинства. Но все же я счастлив, что патрон расстался с ней и решил создать семейный очаг. Вы преобразите его жизнь. И это очень важно. Не забывайте, что от него зависит существование тридцати тысяч рабочих. Так вот, подумайте, сколько хорошего вы сможете сделать для них!

В конце концов ему удалось убедить Клер – не столько словами, сколько своей твердой убежденностью, которую, разумеется, разделяла с ним Сибилла, – в невозможности отказа. По их мнению, предложение патрона вступить с ним в брак было подобно «любовной» мобилизации. Солдат-призывник может одобрять или порицать войну, но он все же идет на фронт. И Клер была побеждена этим заразительным примером. Вечером, оставшись втроем с Ларивьером и Сибиллой, она уже сама заговорила о том, что еще утром было всего лишь проектом, как о принятом ею плане, готовом к исполнению.

Ларрак приехал на следующий день к ужину; он явно был в ударе и за столом описал им политическую обстановку в Париже:

– Нам все-таки придется рано или поздно призвать Клемансо. У него мерзкий характер, но у других характера нет вовсе. На мой вкус, Бриан в сто раз лучше, но интуиция подсказывает мне, что только Клемансо способен выиграть для нас войну. Бриан возьмет свое немного позже. Ему суждено установить прочный мир.

– К сожалению, – возразил Ларивьер, – человек, который выиграет войну, пожелает и установить мир.

– Вчера я ужинал у Ларю вместе с Брианом и Лушером, – сказал Ларрак. – Разумеется, когда слушаешь Бриана, хочется верить, что мирный договор, основанный на компромиссах, но заключенный сейчас же, обеспечит Европе большее благополучие, нежели долгая война. Однако ни парламент, ни страна, ни англичане на это не пойдут.

– А как с Верье, патрон, – никаких трудностей?

– Никаких. Ему только нужно несколько дней отдыха. Когда мы вернемся на следующей неделе, я пошлю его в отпуск… вместе с женой.

После ужина Сибилла и Ларивьер тактично исчезли еще до вечернего кофе на террасе. Клер ждала, больше с любопытством, чем с волнением, неизбежного объяснения. В сумерках, под навесом из плетистых роз, она смутно различала твердое, усталое лицо с глубокими впадинами глазниц, с морщинистым лбом, казавшимся еще выше от редких, зачесанных назад волос.

– Вы знаете, – произнес теперь уже знакомый голос, – о чем я собираюсь вас просить?

– Да, – просто ответила она.

– Я восхищался вами с первой же нашей встречи, Клер. С тех пор я долго наблюдал за вами, изучал вас и считаю, что вы способны стать идеальной спутницей человека, который, как я, несет на своих плечах груз тяжелой ответственности. Конечно, я намного старше вас, и это препятствие…

– Нет, – возразила Клер. – Мне никогда не нравились молодые люди. Но я должна признаться, что немного боюсь…

– Чего?

– Разочаровать вас. И все-таки я принимаю ваше предложение. И постараюсь приложить все усилия… Вот только я не могу дать вам согласие, не обсудив это с моей матерью, а она живет в Лимузене.

– Завтра вас будет ждать мой автомобиль, он отвезет вас туда, – сказал Ларрак. – Я распоряжусь. Мне хочется, чтобы это произошло как можно скорее. Я очень счастлив, Клер. Мы с вами будем счастливы.

Он встал и подошел к ней. Она тоже поднялась, и внезапно ей безумно захотелось убежать. Но он взял ее руку, поцеловал ее пальцы, потом чуть ниже локтя, и все. Клер мысленно поблагодарила его за то, что он не стал повторять сцену, после которой бедный Клод Паран утратил свой шанс на звание жениха.

На следующий день один из величественных белых «ларраков», что стояли в гараже патрона, вез Клер в Лимузен. Она долго колебалась, не взять ли ей с собой Сибиллу, которая жаждала увидеть, какой эффект произведет на тетушку Анриетту эта потрясающая новость. Но, поразмыслив, Клер решила побыть наедине с матерью, и Сибилле пришлось отказаться от поездки. Клер была поражена тем неожиданным, неосознанным почтением, с которым вдруг стали относиться к ней ее кузина и Ларивьер. За несколько минут до отъезда этот последний вручил Клер бумажник и письмо.

– Секретарша патрона попросила меня передать вам это, – сказал он.

Клер развернула листок бумаги и прочитала:

1. Вы найдете в этом бумажнике десять тысяч франков на сарразакских бедняков; было бы уместно, чтобы этот дар сопровождался объявлением о Вашей помолвке; деньги Вы разделите по своему усмотрению между мэром и кюре.

2. Госпоже Форжо послана телеграмма с сообщением приблизительного времени Вашего прибытия.

3. Прошу Вас во время пребывания в Сарразаке собрать и привезти с собой документы, как то: свидетельство о крещении, свидетельство о рождении и домицилий[62]. Эти документы необходимы для публикации объявлений о свадьбе.

4. Желательно, чтобы Ваша матушка как можно скорее приехала в Париж. Г-н Ларивьер предоставит в ее распоряжение квартиру, где Вы будете проживать вместе с ней.

5. Если графиня де Форжо соблаговолит указать адрес своего нотариуса, нотариус г-на Ларрака незамедлительно свяжется с ним.

Клер залилась краской и сказала:

– Нотариус?.. Но, насколько мне известно, у меня нет приданого.

– Речь идет не об этом. Напротив, патрон намерен положить на ваше имя, по брачному контракту, некоторую сумму…

– Прошу вас, не надо! – гневно вскричала Клер. – Я не желаю слышать ни о каких деньгах!

«Весьма благородно, – подумал Ларивьер, – но она все же примет три-четыре миллиона, упавших на нее с неба. Или же ее матушка примет их вместо нее». Но вслух он сказал:

– Как я вас понимаю!

В автомобиле Клер нашла огромную корзину белых цветов. Шофер Эжен уже знал о случившемся и приветствовал свою будущую хозяйку почтительно, с легким оттенком фамильярности. Во время долгой поездки Клер размышляла о своей странной судьбе. «Счастлива ли я? – спрашивала она себя. – Да, взбудоражена и счастлива». Но счастлива чем? Этой новой силой, этим триумфом. Сюрпризом, который она везет матери и мисс Бринкер. А влюблена ли? Нет, совсем не влюблена. На самом деле ей вовсе не хотелось остаться наедине с Ларраком. Она была довольна, хотя и чуточку уязвлена тем, что он не появился в момент ее отъезда. И согласилась бы без особых сожалений никогда больше не видеть его. «Я победила, – подумала она. – Но я не побеждена. Может, оно и к лучшему?» Она с нетерпением ждала минуты, когда проедет по скрипучему гравию широкой аллеи Сарразака, мимо соснового леска и квакающих лягушек и увидит крыльцо замка, а на нем мисс Бринкер, взволнованную и холодную.

Все произошло именно так, как она и предвидела. На крыльце стояли мисс Бринкер и Леонтина.

– Well, my dear? – спросила англичанка. – What's happening? You quarreled with Sybil? Of course! I always knew it would end that way.[63]

– Нет, мисс Бринкер, все совсем не так. А где мама?.. Здравствуй, Леонтина! Помоги Эжену отнести мои вещи в дом.

Мадам Форжо, грузная, с распухшими ногами, спускалась по лестнице. Клер бросилась обнимать ее.

– Осторожнее! – сказала мадам Форжо. – У меня болит плечо. В чем дело? Почему ты вернулась?

Она внимательно разглядывала дочь, пораженная ее красотой, но еще и здоровым видом, и вполне сформировавшимся обликом, каким Клер не могла похвастаться, покидая Сарразак. Все три женщины вошли в гостиную, и Клер рассказала о событиях последних месяцев, чуточку погрешив против истины из самых благих побуждений. В этой подправленной специально для Сарразака версии Роланда Верье вообще не фигурировала, как будто ее и на свете не было.

– It was love at first sight?[64] – вопросила мисс Бринкер.

– Да, Мисси, это была любовь с первого взгляда. В первый же вечер, на ужине у Сибиллы, он говорил только со мной, рассказал мне о своей молодости, о том, как он начинал в индустрии. А на следующий день показал мне свой завод.

– Значит, это началось еще в мае? – спросила мадам Форжо, оторвавшись от лани, которую она вышивала мелкими стежками. – Но в твоих письмах ничего такого…

– Поймите, мама, я же не могла говорить об этом, пока не встал вопрос о свадьбе. Мне кажется, он боялся разницы в возрасте.

– Что ж, он поступил мудро, не желая подгонять события, – заключила мадам Форжо.

– When did he actually propose to you?[65] – спросила мисс Бринкер.

– Позавчера вечером, – ответила Клер, – на террасе у берега моря. И самое любопытное, что этот человек, такой всемогущий, держался как робкий юноша. Разумеется, я ответила, что должна посоветоваться с вами, мама, но Сибилла и Ларивьер были настолько уверены в вашем одобрении, что я не знала, как мне быть. И вероятно, дала ему понять, что согласна. Что вы об этом думаете, мама?

– А что я могу думать? Я изумлена, довольна, взволнована. Этот вопрос нужно задать не мне, а тебе. Ты счастлива?

– Представьте себе, не знаю. Это странно, не правда ли? Мне все кажется, что это не реальная история, а я – не ее героиня. Я ведь едва знаю его.

– Как его зовут?

– Альбер. Но, честно говоря, мысленно я никогда не называю его этим именем. Для меня, как и для Сибиллы, он – Ларрак или патрон.

– А родители у него еще живы? Он единственный сын?

– Понятия не имею! Это человек, которому не задают вопросы; он говорит, остальные слушают. Мама, а вас не пугает эта разница в возрасте?

– Ну, разве что слегка… Но этот недостаток компенсируют столько достоинств… Так сколько же ему лет?

– Сорок пять.

– И каков он собой?

– Отнюдь не безобразен. Лицо неправильное, худое, усталое, но выразительное… В разговоре он всегда скор и точен. Спрашивает: «Да или нет?» – и всегда нумерует свои аргументы: «Первое, второе, третье». О, погодите, он же передал для вас это письмо!

Клер вынула из ридикюля с широким перламутровым фермуаром (подарок Ларрака, который мадам Форжо уже приметила) листок и протянула его матери.

– Как?! – воскликнула мадам Форжо. – Он хочет венчаться в Париже? Но это противоречит всем правилам. Приход, к которому относится невеста, имеет преимущество.

– Поймите, мама, он не может оставить завод. Вы даже не представляете, какая на нем лежит ответственность! И потом, признаюсь вам, торжественная свадьба в Париже – такая, как была у Сибиллы, – доставит мне удовольствие. Замуж все-таки выходят один раз в жизни.

– Надеюсь, что так, – проворчала мадам Форжо. – В любом случае с его стороны очень деликатно было подумать о благотворительном взносе. В Сарразаке это произведет прекрасное впечатление… Итак, где ты хочешь разместиться? Я могу приготовить тебе голубую комнату, ту, где ночевали Блезы.

– Ни за что! Я хочу только в свою комнату. Может, я там буду спать в последний раз.

– Ну, прекрасно… Бринкер, дорогая, займитесь этим вместе с Леонтиной.

– Я пойду с вами, мисс Бринкер, – сказала Клер, – меня это развлечет. Я скоро вернусь, мама.

В вестибюле Клер нежно обняла за плечи мисс Бринкер:

– А вы, Мисси, что вы думаете об этом событии?

– Well, my dear, – ответила мисс Бринкер, – it had to come, sooner or later… And I am glad to see you marry a real old man, not one of those silly boys.[66]

Ставни были закрыты, в комнате пахло лавандой и пылью, и эти запахи воскресили в памяти Клер почти забытые дни: останки куклы Изабо в картонной коробке, Жанну д’Арк на костре, жалобную песнь про короля Рено, чтение Мопассана и махровое полотенце в дверной щели, чтобы скрыть полоску света. Вечером, когда она легла в кровать, простыни были такими же влажными и шершавыми, как в детстве. Стояла прекрасная летняя ночь, и в узеньком камине не было последних, умирающих языков пламени. Но Клер все равно вспоминала эти сполохи огня, чьи отражения некогда высматривала на стенах. Она свернулась в комочек, прижав колени к груди. Прежде эта поза предвещала сны. Могла ли она тогда представить себе, что у героя, которому суждено ее освободить, будет выразительное, усталое лицо ее будущего мужа!

«Но чего же я хотела? – думала она. – На что надеялась?»

Ей вспомнились Фауст и Маргарита в саду, сплетенные в целомудренном объятии; потом каменные Возлежащие, застывшие в вечной своей нежности. Она вздрогнула и заснула. Во сне она увидела гильотину; вокруг стояли мужчины и женщины в одежде времен Революции; она – Клер Форжо – была жертвой, а палач походил на Ларрака.