22 мая 1917. – Читаю «Воспоминания двух новобрачных» Бальзака. Меня долго отталкивал язык Бальзака, но это всего лишь признак той эпохи. А под фижмами и кринолинами скрываются такие же, как сейчас, женские тела. Мое внимание привлекли слова одной из героинь после ее свадьбы: «Законы созданы для стариков, и женщины, подметив это, мудро рассудили, что супружеская любовь, далекая от подлинной страсти, отнюдь не позорит нас; женщина обязана отдаваться без любви, поскольку закон позволяет мужчине завладеть ею. Прежде я была живым существом, нынче же стала вещью». Вот она – причина моих страхов…

– Мамзель Клер! Вам письмо!

Кухарка Мари, стоя у подножия лестницы, ведущей на верхний этаж башни, звала Клер. Та уже давно перестала ждать прихода почтальона, который в девяти случаях из десяти приносил только газеты – «Курьер из Центра» и «Фигаро». Клер торопливо захлопнула Красную тетрадь, не дописав до конца начатую фразу.

– Иду, Мари!

Она сбежала вниз, навстречу кухарке, которая протянула ей голубой конверт с белой каемкой; взглянув на адрес, Клер тут же узнала энергичный, спортивный почерк Сибиллы:

Париж, 20 мая 1917. – Малышка Клер, представь себе, несколько дней назад я узнала новости о тебе от Эдме Реваль, муж которой дружит с Роже. Она пишет, что живет недалеко от тебя, что ты очень красива, очень одинока и скучаешь. Это заставило меня поразмыслить (да-да, Клер, и я тоже иногда размышляю, что бы там ни думало обо мне Ваше Степенство!), и в результате хочу сделать тебе честное благородное предложение. Роже, которого с самого начала войны патрон удерживал на заводе, все же уехал добровольцем на фронт и поступил в артиллерийский полк. Сперва я пыталась его отговорить. Патрон – тот был просто в ярости, кричал, что не сможет обойтись без моего супруга, что произвести десять тысяч пушек куда важнее, чем командовать одной батареей. Но Роже рвался в бой. Он заявил, что если не пойдет на фронт, то не сможет глядеть в глаза своим товарищам по Политехнической школе. Ну, в общем, ты знаешь (вернее, еще не знаешь), что такое мужчины. Я почувствовала, что придется уступить.

И вот он уехал. Я очень горжусь им, но нахожу слишком трудной (по причинам, которые я тебе потом объясню) жизнь одинокой женщины в Париже. Папа, конечно, пригласил меня переехать к нему, и это было бы идеальным решением вопроса, если бы не мадам Жанен. Но, увы, существует мадам Жанен – ты знаешь, что это папина возлюбленная. Она вовсе не плохая женщина, и, честно говоря, я предпочитаю, чтобы папа был с ней, нежели с другой дамой. Однако после моей свадьбы она взяла привычку всем командовать в его доме. Является туда в любое время дня – и ночи (!). Так что мне там жить невозможно. Либо я буду их стеснять, либо они – меня. И потом, если уж совсем откровенно, мадам Жанен смертельно скучна.

Итак, мое предложение. Почему бы тебе не приехать и не составить мне компанию? Это было бы приятно Роже, мне и, может быть, тебе самой: я чувствую, что тебе понравилась парижская жизнь. И уверяю тебя, она пока еще осталась прежней. За прошедшую зиму боши налетали на город не больше трех раз. И, как говорит мой героический папочка, никакие боши не страшны женщине из рода Форжо. Разумеется, нужно, чтобы это одобрила твоя мать. Передай тете Анриетте, что я отвечаю за тебя, что я готова служить тебе дуэньей, что я подыщу тебе мужа (я не шучу, патрон собрал вокруг себя целую плеяду блестящих молодых инженеров, а на посольских приемах в глазах рябит от голубых мундиров отпускников). Папа, который, будучи твоим опекуном, имеет решающий голос, полностью одобряет мой план.

Ну вот, прекрасная Мелизанда, я и вывалила на тебя все, что хотела сказать. Отвечай мне только телеграммой: «Приеду такого-то числа, в такой-то час». И я встречу тебя на вокзале Орсэ.

P. S. Я не приглашаю мисс Бринкер, так как у меня только одна комната для гостей. Да, и еще: скажи тете Анриетте, которая любит семейные новости, что у Блезов родилась пятая дочь! Ничего себе?! Лично я жду победы и мира, чтобы увеличить население Шестнадцатого округа.

Клер побежала в комнату матери, которая лежала в шезлонге, наслаждаясь чтением «Курьера из Центра», и молча протянула ей письмо. Мадам Форжо прочитала его, подумала, затем сказала:

– Мне никогда не приходило это в голову, но на первый взгляд идея неплохая. Здесь тебе скучно, ты никого не видишь. В Париже тебе будет веселее. И потом, у Сибиллы голова на месте, она прекрасно знает, чего хочет, и, вполне возможно, действительно найдет тебе хорошего мужа… Интересно бы узнать, кто такая эта мадам Жанен?

– Мама, а вы заметили, что Сибилла не приглашает мисс Бринкер?

– Ну конечно, такой молодой женщине совсем не хочется иметь в доме гувернантку. Да и не нужна тебе там мисс Бринкер: Сибилла присмотрит за тобой; вот только меня смущает, что тебе придется совершить одной такое долгое путешествие на поезде. Но я считаю неразумным сопровождать тебя в Париж: поездка в оба конца обойдется мне в сто с лишним франков! А я не люблю бросать деньги на ветер.

– Но что же будет с бедняжкой мисс Бринкер?

– Почему с бедняжкой? Я с удовольствием оставлю ее при себе в Сарразаке. Она будет составлять мне компанию и надзирать за слугами; дом она знает не хуже меня, а я прекрасно уживаюсь с ней.

– Но ведь она приехала сюда, чтобы заниматься мной…

– Что ты хочешь, на войне как на войне. В Англии у нее больше нет никакой родни, нужно же ей где-то жить, и мне кажется, что она здесь не скучает: у нее сложились свои привычки, у нас она чувствует себя независимой. Впрочем, сейчас речь не о мисс Бринкер, а о тебе, о твоей жизни, о твоем будущем. А ты волнуешься о пустяках. Постарайся понять, что это счастливая возможность, на которую мы даже не надеялись.

Поколебавшись с минуту, Клер сказала:

– О, я была бы просто счастлива жить в Париже.

– Тогда иди и напиши своей кузине, что ты согласна. Только письмом, а не телеграммой, как она просит: к чему нам лишний расход!

Неделю спустя мисс Бринкер, сильно взволнованная и оттого чопорная вдвойне, проводила Клер на вокзал в коляске Ларноди. Клер с нежностью смотрела на подъездную аллею, на пруд и сосновый лесок, на деревню в долине, на церковь с остроконечной колоколенкой, едва видной из-за деревьев. Долгая скука окутывала, в ее глазах, этот край флером необъяснимого, притягательного очарования, напоминавшего смешанный запах кретона, пыли, лаванды и источенного жучком дерева, который витает в некоторых старых домах: в конце концов, без него уже не можешь обходиться.

– Good bye, my dear, – сказала мисс Бринкер. – Be good and drop me a line from time to time, instead of scribbling bad poetry.[41]

Клер повезло: часть дороги она была одна в купе. Она везла с собой «Воспоминания двух новобрачных», которые не успела закончить дома, и теперь с головой погрузилась в чтение:

«Быть обожаемой – вот мечта юной девушки, уместная для нескольких весен, но никак не пригодная для замужней женщины и матери… Позволь напомнить тебе, что ты погибнешь из-за счастья, как другие гибнут из-за несчастья… Пример твоей жизни, основанной на жестоком эгоизме, пускай и скрытом поэтическими сердечными порывами, укрепил меня в моей решимости…»

«Жестокий эгоизм, – повторила Клер, на минуту закрыв книгу. – Что, если это и моя тайная ошибка? И только великая любовь может оторвать меня от этой бесплодной заботы о себе самой…»

В Шатору в ее купе вошли два офицера, которые долго пытались привлечь к себе ее внимание. Они были вполне милы, остроумны, и Клер в конце концов не удержалась и заговорила с ними. Они считали, что дела на войне идут скверно.

– Вот увидите, мадемуазель, это плохо кончится. Наших людей считают пушечным мясом. Но в один прекрасный день им это надоест, и тогда жди беды… И все-таки если бы вы знали, как отважно сражаются французы, когда ими разумно командуют!

В ответ Клер сказала им, что она дочь генерала Форжо, погибшего за Францию, и это заставило обоих молодых лейтенантов, фигурально выражаясь, встать по стойке смирно. На вокзале Орсэ ее встретила Сибилла, свежая, элегантная, с цветком на лацкане модного костюма и, как всегда, четкая распорядительница.

– Где у тебя багажная квитанция? Дай ее мне. Эжен займется твоими вещами. Эжен – это шофер нашего патрона, который одолжил мне «седан», чтобы довезти и тебя, и твой багаж… Эжен, заберите чемоданы мадемуазель Форжо. Мы подождем вас в машине.

Золотисто-голубая дымка, какая бывает только в долине Сены, окутывала деревья на улицах. Листва и зелень газонов Тюильри были по-весеннему нежны. Лувр величественно царил над всем своим окружением. Высоко в небе гудел аэроплан.

– Ах, до чего же я рада тебя видеть, лапочка моя! – воскликнула Сибилла. – Во-первых, потому, что я тебя очень люблю, это само собой, но еще и потому, что… Ой, гляди-ка, вот и наша машина – вон та, белая, сорок лошадиных сил. У патрона все машины белые.

Подошел Эжен с чемоданами. В машине Сибилла объяснила ситуацию:

– Ты знаешь, что Роже был правой рукой патрона? Ларрак потрясающий человек, даже гениальный – в области механики, изобретений, но все признают, что администратор он никакой. Подробности его не интересуют. Он засыпает над деловыми бумагами. Роже всегда говорил: «Я – Бертье этого Наполеона».[42] Короче говоря, патрон нас усыновил – обоих. Ты его увидишь, нашего Ларрака. Ему нужно, чтобы его штаб всегда находился рядом. Мы не расставались никогда, где бы ни были – на мысе Фреэль, в Версале, в Париже. И это было замечательно… пока Роже не уехал. А когда он уезжал, патрон сказал ему: «Будьте спокойны, мой мальчик, я поберегу Сибиллу». И он сдержал слово. О да, что есть, то есть: он всегда держит слово. И вот уже месяц он приглашает меня то в театр, то за город на воскресенье, а в будни, по вечерам, когда мы в Париже, сам себя приглашает ко мне… Ты, конечно, понимаешь, как я довольна. Я просто обязана была сблизиться с патроном, чтобы Роже, вернувшись с войны, занял прежнюю должность, – ты не представляешь, сколько «верных друзей» спят и видят, как бы его спихнуть. Однако в этом деле есть и темная сторона. Будь патрон стариком, все выглядело бы вполне невинно, но он еще сравнительно молод (ему сорок пять лет, а выглядит он намного моложе). Ты знаешь, какие злые языки у людей. А моему Роже, который так преуспел, конечно, завидуют его так называемые приятели. И уж наверняка кто-нибудь из них распустит сплетни. С другой стороны, мне не хотелось бы «отваживать» патрона, ведь от него зависит наше будущее, он даже обещал взять Роже компаньоном в дело, да и вообще ни разу не сказал мне ни одного фривольного слова. Вот видишь, какая сложная ситуация. И, как говорит Роже, маневрировать нужно осторожно.

– Но… что же здесь худого, если месье Ларрак не ухаживает за тобой? – удивилась Клер.

– До сих пор не ухаживал, это верно. Но ты не знаешь мужчин, лапочка. Им достаточно самого ничтожного повода, чтобы потерять голову. И я не хочу рисковать. Вот почему и написала тебе, что твое присутствие может быть для меня очень полезным, уж не говоря о том, что мне приятно тебя видеть. Отныне, когда патрон пригласит меня в театр или в ресторан, он не сможет не попросить тебя сопровождать нас, и это заткнет рот некоторым мелким сплетникам.

– Да ведь он, наверное, разозлится? – сказала Клер.

– О нет, патрон ведь действует без всяких задних мыслей… Он очень любит моего мужа. А потом, ты такая хорошенькая, старушка моя! Ему будет приятно прогуливать сразу двух молодых женщин вместо одной. Вот увидишь, что он за человек. Терпеть не может одиночества, но и сентиментальных разговоров тоже вести не желает. Ну а насчет всего остального за него можно не волноваться: в настоящий момент его фаворитка – Роланда Верье, жена Гийома Верье, коллеги Роже. Однако у прекрасной Роланды есть свекор со свекровью, которых эта прирожденная лицемерка оберегает от огорчений, – короче, она тщательно соблюдает видимость приличий и под предлогом нежелания омрачать счастье семьи Верье по вечерам выходит в свет только с мужем. Отсюда моя обязанность развлекать патрона!

– Ты о нем говоришь, как герцогиня Бургундская – о Людовике Четырнадцатом.[43] Послушать тебя, так этот Ларрак просто невыносим!

– И вовсе нет! В нем даже есть некий шарм, и, что совсем уж неожиданно, он молод душой. Не стану утверждать, что я его всегда слушаю, когда он говорит. Нет, далеко не всегда. Но он очень живой человек. Впрочем, ты сама во всем убедишься: сегодня он придет к нам на ужин. У тебя есть какое-нибудь вечернее платье для домашних приемов?

– Только то, в котором я была на твоем балу четыре года назад; я его с тех пор ни разу не надела – случая не представилось.

– Платье четырехлетней давности? Да ты с ума сошла, лапочка моя! Ладно, это нестрашно: мы с тобой одного роста и на этот вечер я что-нибудь подыщу для тебя в своем гардеробе.

Клер была очарована своей комнатой. Стены затянуты тканью Жуи, мебель эпохи Директории – комод, секретер, шезлонг, трюмо со старинными зеркалами. Вся эта обстановка напоминала ту, о которой Клер грезила в своих воображаемых романах. Сибилла, как заботливая хозяйка дома, поставила сюда цветы, белые и розовые, а также несколько книг, взятых наугад в шкафу Роже: «Жизнь мучеников»,[44] «Гаспара»,[45] «Расскажу вам о войне, мадам»[46] и «Красную лилию».[47] К семи часам вечера горничная, такая же пунктуальная, как сама Сибилла, пришла готовить ванну. Клер устыдилась, глядя, как эта девушка раскладывает ее незатейливое белье, но тут же упрекнула себя за этот приступ тщеславия. В ванной комнате было столько зеркал, что Клер просто не смогла последовать советам мисс Бринкер соблюдать скромность. Увидев во всех этих зеркалах отражение своего тела с длинными ногами, с маленькими упругими грудями, она поневоле нашла его грациозным и похожим на тело мраморной Дианы, которой восхищалась в Лувре.