Мисс Бринкер нетерпеливо ждала возвращения Клер и вошла в ее комнату, едва убедилась, что она там одна. Девушка только что сняла платье и с беспокойством рассматривала смятый муслин корсажа.

– Ну и как? – спросила мисс Бринкер. – Что скажете о молодом человеке?

– Все кончено, Мисси! Испарилось, улетучилось, исчезло! Как вы думаете, это пятно отойдет?

– Не знаю, дорогая. Но что же все-таки произошло? – спросила любопытная и довольная англичанка.

– Да ничего… Или почти ничего. Мама вела себя ловко; Клод – очень неловко. Мама победила.

– Бедняжка Клер! Вы очень несчастны?

– Нет. Скорее успокоена. Я чуть было не совершила глупость, начитавшись романов и увлекшись военным героизмом. Но вовремя заметила свою ошибку благодаря маме, благодаря жаркому июльскому солнцу, благодаря монбазильякскому вину. В общем, мне повезло. Как вам кажется, Леонтина сможет отчистить это пятно?

– Что вы хотите этим сказать и о чем вы говорите, Клер? Я вас не понимаю.

Клер, стоя перед своим туалетом, с покаянным старанием чистила зубы. Прервавшись на минуту, она ответила:

– Все очень просто. После обеда я пошла прогуляться с Клодом. Он затащил меня в какой-то ужасный кабачок. Нет-нет, не пугайтесь, Мисси, мы сидели в саду. Сначала разговор шел о всяких банальных пустяках. Но потом он сел рядом со мной и поцеловал прямо в губы. Ох, Мисси, мне это не понравилось… совсем не понравилось!

– Бедное невинное дитя! – возмущенно вскричала мисс Бринкер. – Да как же он посмел, жалкий человек?!

– Он не жалкий, Мисси, он просто человек, как и все другие. Но мама оказалась права: я никогда не полюблю его.

Мисс Бринкер постучалась в дверь мадам Форжо, которую нашла лежавшей в шезлонге.

– Вы знаете, что случилось? – спросила англичанка. – Клер погибла! Этот негодяй обесчестил ее!

На короткий миг графиню Форжо охватил испуг: она вообразила, что Клер сделала мисс Бринкер ужасные признания. Когда же она поняла, что «бесчестье» не пошло дальше поцелуя, уже ей известного, она успокоилась и долго смеялась. Однако позже, когда Клер, непривычно мягкая и покорная, пришла в комнату матери, чего она почти никогда не делала, мадам Форжо вернулась к этой теме:

– Ты убедилась, Клер, что сегодня я позволила тебе действовать на свой страх и риск… Я полагала, что этот опыт будет необходим, чтобы избавить тебя от химер, внушенных отсутствием твоего героя и войной. Но все же хочу дать тебе совет на будущее: не повторяй этого. Все сошло благополучно лишь потому, что твой воздыхатель сразу уехал. А если бы он остался, не знаю – да и ты не знаешь, – чем бы это кончилось. Ты незнакома с природой мужчин – они не хозяева своим инстинктам. Если бы они умели ограничиваться одним поцелуем, на свет не рождалось бы столько незаконных детей. Мне хорошо известно, что нынче девушкам предоставляют бо́льшую свободу, чем в мое время. Я считаю, что это неправильно. И продолжаю думать, что до свадьбы девушка ничего не должна позволять жениху. Та, что дает поцелуй, дает всё.

Клер, сидевшая подле матери, слушала с напряженным вниманием:

– Но почему, мама? Ведь потом она делает то, что хочет.

– Не верь этому! Она пробуждает желание у мужчины, и он в порыве страсти завязывает битву, чтобы утолить это желание. Однако твой бедный отец всегда утверждал, что оборонительный бой – заранее проигранный бой. Особенно если обороняющаяся сторона способна, как в твоем случае, перейти на сторону врага.

Генерала Форжо никогда еще не цитировали так часто, как после его смерти. Наступила пауза, потом Клер сказала:

– Но ведь это ужасно.

– Ужасно? Почему ужасно? – ответила мадам Форжо. – Вовсе нет! Эта опасность является одновременно нашей силой. Именно оттого, что мужчины нуждаются в физической близости с нами, мы, женщины, имеем над ними такую власть. В этом-то и заключается наше искусство. Женская стыдливость и сдержанность разжигают пыл мужчин, который слишком легкая победа тотчас охладила бы. Стоит женщине оказаться в мужских объятиях, как он становится всего лишь инструментом наслаждения. И с этого момента она уже безоружна. Умная женщина долго торгуется, прежде чем даст себя победить, и сдается лишь в обмен на самую большую часть могущества мужчины. Ты меня понимаешь?

– Очень хорошо понимаю, мама, но по-прежнему думаю, что это ужасно. Неужели женщины никогда не испытывают любви совсем иного рода – бескорыстной любви к мужчине, которого она может одновременно и желать, и любить, и уважать? К мужчине, который сам может стать для нее самым надежным защитником, так что ей не придется думать о том, как обороняться от него? К мужчине, который внушит ей желание быть побежденной?

– О, конечно, – с горечью отозвалась графиня Форжо, – можно сколько угодно мечтать о такой идеальной любви… но встретить ее – совсем другое дело!

«А вот я встречу мое божество!» – так напевал тайный голос в сердце Клер. Но вслух она ничего не сказала.

Все следующее утро она провела одна у себя в комнате, трудясь над письмом Клоду Парану. Для этого она встала на самые высокие моральные котурны, взяв на себя всю вину в их отношениях. Бедняга вернулся на фронт, поэтому он имел право на ее снисходительность, на ее симпатию; она хотела сохранить его как друга. Порвав один за другим три черновика, она наконец написала:

Друг мой, надеюсь, Вы не унесли с собой слишком плохое воспоминание о солнце, осах и строптивой девице, которая сопровождала вас на прогулке. В тот день я не сумела объяснить Вам свои чувства. Не сердитесь на меня за это. Я робка, неопытна, но хочу быть с вами предельно честной. Пожалуйста, представьте себе, что я все еще сижу напротив Вас под каштанами Брантома. А я попробую написать то, что мне следовало бы сказать Вам в ту минуту.

Клод, когда я писала Вам на фронт, я искренне верила, что мы сможем пожениться. Вы были для меня неразрывно связаны с моим первым, волшебным путешествием в Париж, с памятью о моем отце, с тем пылким обожанием, которое все мы питаем к фронтовикам. То, что я знала о Вашем поведении, о Вашем стремлении защищать родину, хотя Вы вполне могли избежать опасности, о вашей отваге и заслугах как командира, делало Вас настоящим героем в моих глазах. Я беспредельно восхищалась Вами, Клод; я и теперь восхищаюсь Вами. Но я Вас не люблю.

Да и как я могла бы любить Вас? И как Вы могли бы любить меня? Ведь мы едва знаем друг друга. Я всего несколько часов видела Вас на свадьбе Сибиллы. А все остальное было литературной игрой. Нам обоим нравилось обсуждать в своих письмах любимые книги; для меня это была очень приятная интеллектуальная дружба, которая могла перерасти в просто дружбу. Мне были близки Ваши мысли, ваш стиль, я относилась с глубоким уважением к Вашему уму, Клод; я по-прежнему питаю к Вам уважение, но я Вас не люблю.

Только не подумайте, что я влюблена в кого-то другого. У капитана Клода Парана, которого я встретила в Брантоме во плоти, есть только один соперник – тот герой, который писал мне с фронта такие прекрасные письма и который, смею надеяться, еще будет мне их писать. Если мы откажемся от нашей помолвки (а я уверена, что Вы и сами осознаете необходимость этого!), я буду надеяться, что мы останемся добрыми друзьями. Ибо Вы мне очень дороги, Клод; я уважаю Вас, восхищаюсь Вами и, наверное, могла бы любить Вас как невеста – если бы я Вас любила.

Клер перечитала свое письмо и осталась довольна собой. Но, просмотрев его вторично, вычеркнула слово «во плоти».

«Во-первых, звучит банально, – подумала она, – а потом, он может подумать, что я намекаю на его комплекцию».

Целый месяц она нетерпеливо ждала ответа, надеясь на то, что он будет великодушным, меланхоличным и нежным. Ей было бы приятно узнать, что сердце Клода Парана разбито. И вот наконец почтальон вручил ей конверт, надписанный прямым, красивым почерком капитана Парана.

Мадемуазель, – писал Клод Паран, – сначала я решил не отвечать на письмо, чей изящный стиль сам по себе уже был для меня оскорблением. Но мне все же хочется верить, что Вы не сознавали, какое горе принес мне в том аду, где я нахожусь, Ваш высокомерный, а местами почти шутливый тон, и потому пишу Вам в последний раз. Быть может, Вам будут полезны те довольно суровые истины, которые я здесь выскажу: обстоятельства дают мне на это право.

Вы, мадемуазель, просто избалованный ребенок с самыми неожиданными капризами. Вы уверены, что женщина может безнаказанно играть чувствами мужчины, притом мужчины, который каждую минуту рискует жизнью. Но Вы ошибаетесь. Вероятно, кто-то внушил Вам, что можно возбуждать желание и интерес человека, предлагая ему наживку и тотчас отдергивая ее? Без сомнения, есть мужчины, которые клюнули бы на это, но, заверяю Вас, я не из их числа.

Впрочем, обвинять Вас в кокетстве – значит незаслуженно льстить Вам. Кокетка еще может быть влюбленной, пусть и на свой лад, но Вы… С самого первого нашего разговора я должен был понять, что вы – создание с ледяным сердцем, бессердечная пуританка, воспитанная старой девой в духе викторианского лицемерия. Я держал Вас в объятиях всего один миг, но этого оказалось достаточно, чтобы измерить всю черствость, всю холодность вашей натуры; вот почему я не сожалею о нашем разрыве, а, напротив, радуюсь тому, что не связал свою жизнь с женщиной, чья бесчувственность переходит все границы.

Клер долго плакала, прочитав это письмо, которое никому не показала. Бо́льшую часть упреков она сочла чудовищно несправедливой: ведь она была искренней и вовсе не собиралась «играть чувствами» Клода Парана; однако слова о «черствости и холодности» никак не относила к себе. Вечером, ложась спать в своей башне, она вспомнила о том далеком времени, когда прижимала руки к горячему кофейнику и твердила: «Не хочу!» Так не ставило ли все ее последующее воспитание именно эту цель – убить в ней природные инстинкты, отучить от живых порывов?

«Чего я ждала от встречи в Брантоме? – раздумывала Клер. – Сцены в духе ламартиновского „Озера“, возвышенной беседы в лодке, скользящей по туманному зеркалу вод, рукопожатий и легких, бесплотных поцелуев? Да, могу честно себе признаться, это мне понравилось бы. Но разве можно было сделать так, чтобы солнце не пекло, чтобы по лицу не стекал пот, а губы не были такими жирными? Значит, нужно принять все это или отречься. Отречься? Сделаться старой девой? Нет, я хочу любви мужчины, хочу приникнуть головой к его плечу, почувствовать жар его тела рядом со своим. Хочу брачного союза, где царят неподвижность, гармония, порядок…»

Она вытянулась во весь рост на своей холодной постели и сложила руки, как для молитвы.

«Этот несчастный прав, – подумала она. – Я рождена, чтобы быть статуей».