Письмо я прочитал. Эрсино шлет

Мне свой привет, и говорит о муже

Для Леонарды, и такой дает

Его портрет, что дивно даже вчуже.

Он кровью благороднее, чем гот,

И юношеской прелестью не хуже,

Чем сам Нарцисс, Адонис иль Пирам,

А в знаньях не уступит мудрецам.

Он пишет, как Масиас[36]; контраданса

Сплясать сам Хульо[37] лучше бы не мог;

Никто, как он, вам не споет романса;

Как портретист, Гусман[38] пред ним поблек;

Фехтует он не хуже, чем Карранса[39];

Первейший из вельмож его привлек

К себе в секретари, и там он слышит

Одни хвалы.

Так и Эрсино пишет.

Давно вы из Мадрида?

Да всего

Четыре полных дня взяла дорога.

Что нового?

Как будто ничего.

Но мы отходим в сторону немного;

Не замыкайте сердца своего,

Доверьтесь мне открыто, ради Бога!

И покажите эту мне вдову,

Чтоб я ее увидел наяву.

Мне поручили убедиться лично,

Действительно ль так хороша она.

Что ж, если согласится, то отлично;

Она ведь как в тюрьме заточена.

Что я скажу – довольно необычно,

Но Леонарда словно рождена

В скалистой сьерре, так она строптива;

А впрочем, и разумна и красива.

Я к ней уж месяц с лишним не хожу

Из-за несчастных брачных разговоров;

Я сам сержусь, да и ее сержу,

И столько было неприятных споров;

А если я ей про письмо скажу,

Она сторицей выкажет свой норов;

Она и здесь, в Валенсии, дурит;

Так где же ее просватать нам в Мадрид!

Однако я согласен постараться.

Сказав, что я смущен, я не солгу,

Но все-таки нам надо попытаться;

Я должен сделать все, что я могу.

Спрошу, нельзя ль сегодня повидаться.

Перед Эрсино я всегда в долгу.

Что ж было дальше? И представить трудно!

Пройдем туда, здесь что-то очень людно.

А было то, любезный Флоро,

Что после этой первой ночи,

Когда меня впотьмах водили,

Как сокола или слепого,

Я был еще раз шесть иль семь

В гостях у этой незнакомки,

Но созерцать ее я мог

При свете глаз моих, и только.

Я жаждал быть ночною птицей,

Подобно филинам и совам,

Чтоб, наконец, познать глазами

Обожествленное на ощупь.

Я полюбил ее, не видя,

Или насколько видеть можно

Прикосновеньем, как слепые,

А это горестно и больно.

Я делал, чтоб ее увидеть

(Ведь я не так уж ненаходчив),

Такое, что могло бы тронуть

Индейца, варвара, дракона,

То говоря, что умираю,

С рыданьями и тяжким стоном,

То яростно давая клятвы

Вовек не возвращаться больше.

Напрасно было все – и нежность,

И взрывы гнева, и угрозы:

Она невидима, а я

Сведен с ума и околдован.

Чтоб это колдовство расстроить,

Фонарь возьмите потайной.

Нет, Флоро, твой совет – дурной;

Мне это жизни может стоить.

Психея, подойдя с лампадой

К Амуру, спавшему в тиши[40],

Сгубила свет своей души

И все, что было ей отрадой.

Раз получилось так нелепо,

То что ж вам делать, наконец?

Амура взять за образец

И быть, как он, влюбленным слепо.

А прихватить кусочек мела

И на дверях черкнуть тайком?

Куда, с таким проводником!

Уж вот кто действует умело!

Мы на дворе, а он клянется

Что мы не вышли из сеней.

Коляска и две дамы в ней.

А из коляски, мне сдается,

Сошла красивая вдова.

И очень недурна служанка.

Какая милая полянка!

Тут вечно свежая трава.

Камило здесь.

А я хотела

Вас только что предупредить.

Могу вам чем-нибудь служить?

Заговорить с ним?

Можно смело.

Здесь никого как будто нет.

Благодарю за предложенье.

Вас окружать должно служенье,

Как Аполлона этот свет.

Я вправе вас сравнить со светом,

Который мне всего милей,

И, будь хоть изредка светлей,

Я был бы счастлив в мире этом.

Свет – высший дар и самый ясный

Из всех, какие небосвод

Земле ниспосылал с высот,

Пока не создал вас прекрасной.

Так жадно любят свет обычно

Слепые.

Это оттого,

Что мне недостает его,

Хоть вам оно и безразлично.

Вам не любви недостает?

О нет, вы так бы не сказали,

Когда б мою сеньору знали

И дивный блеск ее красот.

Что здесь правдиво и что ложно?

Простор небес – ее стезя,

И увидать ее нельзя,

К ней только прикоснуться можно.

Она – Диана.

Как? Луна?

Луна.

Я вас не понимаю.

Луны не трогают, я знаю,

И всякому она видна.

А я не вижу – и касаюсь.

Сеньор! Вы не в своем уме.

Я прикасаюсь к ней во тьме

И все сильней в нее влюбляюсь.

Ну, а Луна, та видит вас?

Да, видит; не бывает дня,

Чтобы не видела меня.

А я Диану – хоть бы раз!

О, если вас Диана видит,

То несомненно влюблена!

Со мной приветлива она.

И вас, поверьте, не обидит.

А вы могли бы для другой

Ее забыть?

О, как мне больно,

Что вы, хотя бы и невольно,

Вопрос мне задали такой!

Будь это героиня Рима,

Будь это ангел красоты, –

Мне не забыть моей мечты,

Хотя моя мечта незрима.

Узрев мечту, я вам клянусь,

Вы к ней остынете мгновенно.

Могу сознаться откровенно,

Что этого я не боюсь.

Я увидал через касанье

Прелестный лоб, под грудой кос;

Безукоризненнейший нос,

А для лица он – основанье;

Изгиб бровей, чуть-чуть надменный,

Бесспорный признак чудных глаз;

Все – совершенно, все зараз;

И грудь и шея – несравненны.

А речь ее и острый разум

Бессилен описать язык;

Довольно с ней побыть хоть миг,

Чтобы ума лишиться разом.

При ней Ирида обитает,

Меркурий у нее гонцом;

Я сразу становлюсь слепцом,

Чуть он с небес ко мне слетает.

Вы самый странный из влюбленных,

Я не слыхала про таких.

И я не видывал других,

Такою ночью окруженных.

И все же, хоть суровость эта

Меня печалит, как-никак, –

Милее сердцу этот мрак,

Чем для иных сиянье света.

Как вас зовут, сеньор?

Камило.

Мы вправе знать, кто тот герой,

Бесстрашный Амадис[41] второй,

Чье сердце столько пережило.

Прощайте же, пусть много лет

Вас озаряет лик Дианы.

Я ей прощаю все обманы

За этот несравненный свет.

Прощайте, темный обожатель!

Дай Бог вам доброго супруга!

Скажи: что если в час досуга

К тебе зайдет один приятель?

Живу я, милый мой, далече;

Шагая, стопчешь каблуки.

Вели себя, как старики!

Так отнестись к подобной встрече!

Не приударить с полной силой!

Да ведь из-за такой вдовы,

Наверно, тысячи мертвы.

Ты заблуждаешься, мой милый.

В сравненье с ангелом моим,

Ничтожны для меня и эта

И все восьмые чуда света,

Когда я даже нравлюсь им.

Она не стоит двух гвоздей,

И все, кого я знаю, тоже.

Нет, ставить рядом непригоже

Невольников и королей.

Моя Диана – ангел, диво,

Бессмертный образ божества.

Уж разве так плоха вдова?

Да ничего себе, смазлива.

Мне – так бы снилась наяву!

Ах, если б ты мою увидел,

Ты остальных бы ненавидел!

Не знаю, я бы взял вдову.

Втроем на одного!

Умри, собака!

Скажите, в чем я виноват?

Умри!

Сеньоры, стойте, я прошу! Довольно!

Раз я могу, по рыцарским законам,

Вам предложить услуги как посредник,

То я – Камило и ваш общий друг.

Укройтесь тут.

Добро бы в одиночку…

Кого вы защищаете, Камило!

Дрянную тварь, бесстыжего лакея…

Не надо, я прошу вас! Он, должно быть,

Вас не узнал.

Достаточно. Мы рады

Вам услужить.

И в этом и во всем.

Я вам обязан искренне.

Идем.

Скажите, чертов юноша, в чем дело?

Чем вы взбесили этих кавальеро?

У ваших ног клянусь, сеньор Камило:

Я в жизни, словом, делом, помышленьем,

Не обижал их.

Так, без основанья,

Три кавальеро сообща напали

На одного? Не может быть.

Так было.

Я думаю, что я, скорей всего,

Был принят за другого.

Вероятно.

Да и напали-то в какой глуши!

Мы до дому его проводим, Флоро.

Достаточно до городских ворот.

Сеньор вас спас, одно сказать могу.

Еще вопрос, кто перед кем в долгу.