— Нам повезло, господин командующий: пребывание в «Горной долине» удалось продлить еще на неделю. Так что весь этот рай земной...

— Зачем? — мрачно прервал капитана Власов.

Штрик-Штрикфельдт обескураженно взглянул на генерала. Тот только что вышел из ванного зала и теперь стоял в небольшом, пропахшем сероводородом фойе, вытирая полотенцем все еще стекающие по лбу и затылку капли воды. Капитан видел его лицо смутно отражающимся в запотевшем настенном зеркале. Оно было бледным и не по годам стареющим. Что-то происходило с генералом, что-то с ним происходило...

Капитан знаком был с его санаторной картой и знал, что каких-либо серьезных заболеваний у генерала нет. Однако червь душевный все же точил его тело и душу: тоской, ностальгией, раскаянием... — поди знай!

— Еще несколько дней, отвоеванных у войны. Разве этого, господин командующий, мало? — подбадривающе улыбнулся Штрик-Штрикфельдт.

— Наоборот, слишком много, — иронично хмыкнул тот.

— Я-то был уверен, что эти дни еще понадобятся вам. Во всяком случае фрау Биленберг очень надеется, что понадобятся.

Власова всегда коробили убийственно прямолинейные намеки капитана. Однако он понимал, что Штрик-Штрикфельдт источал их не столько из-за недостатков собственного воспитания, сколько из стремления самой Хейди одновременно и добиться своего и сохранить лицо.

— Скажите прямо, капитан, на что вы рассчитываете, чего ждете? — повернулся к нему генерал. Волосы его были гладко зачесаны назад. Худощавый, с запавшими щеками, он был похож на источенного, замученного ночными сменами и попойками кельнера.

«Что она нашла в нем? — с грустью подумал капитан. — Не будь он командующим, Хейди вообще вряд ли задержала бы на нем свой взгляд».

— Вы не так поняли нас, — Штрик-Штрикфельдт все еще понемногу ревновал Хейди, довольно основательно завидуя Власову. Не потому, что по-прежнему был влюблен в эту женщину. Просто неприятно наблюдать, как она отдает предпочтение другому. Пусть даже с его, Вильфрида, согласия, и даже благословения.

— Давайте откровенно, капитан, чего-то вы со своей Хейди все-таки ждете от пленного русского?

Прежде чем ответить, Штрик-Штрикфельдт приблизился к зеркалу и провел пальцами по гладковыбритому, холеному, но уже заметно подернутому морщинами лицу.

— Фрау Биленберг сообщила мне... — Капитан умолк на полуслове. В фойе появился брйгаденфюрер СС Корцхоф. Угрожающепрезрительно осмотрев русского генерала, он отказался от мысли остановиться у зеркала, рядом с которым стоял Власов, и, решительно набросив фуражку с высокой тульей на мокрую лысину, важно прошествовал к двери.

— Он все еще здесь, — проворчал Корцхоф уже за дверью, но достаточно громко для того, чтобы Власов и его адъютант могли расслышать сказанное. — Красный комиссар — в санатории СС! Хотя место ему в концлагере.

— Когда они наконец поумнеют? — пожал плечами капитан. — Неужели только тогда, когда красные подступят к Берлину?

Он вопросительно взглянул на бывшего красного.

— Если бы это произошло чуть раньше, против красных сражалось бы до двух миллионов русских. И сладить с нами большевикам было бы куда труднее, чем с частями вермахта и даже СС.

— Но как убедить в этом наших германских корцхофов?

— Объясняя, что большинству немцев уже не хочется ни земли на востоке, ни победы в несостоявшемся блицкриге. Они давно смирились с тем, что война проиграна. Причем проиграна таким образом, что победителем станет вся Европа, с Америкой впридачу. Этого-то они не ожидали. Трудно сражаться на Восточном фронте, зная, что на Западном войска союзников уже подошли к границам рейха. А русские сражались бы на своей земле за освобождение своей Родины. И умирали, кстати, тоже на своей, что немаловажно! И никто не смел бы упрекать их, что они оккупанты. Большинство населения поддерживало бы их как спасителей Отечества от большевизма.

Довольный тем, что вновь сумел зажечь основательно приунывшего в последние дни генерала, Штрик-Штрикфельдт самодовольно улыбнулся.

— Некоторые там, в Берлине, опасаются, что вы уже растеряли весь свой боевой дух и не согласитесь возглавлять армию, которая действительно могла бы двинуться в Россию и вступить в новое сражение со сталинистами.

— Но вы-то уже убедились, что это не так?

— Убеждаюсь. Понемногу. Понимая, что время мы теряем безбожно. Чего сможет достичь ваша армия, когда дивизии вермахта окончательно уйдут за свои границы и руководство рейха попросит победителей о снисхождении?

— Если уж перед маршалами Сталина не смогли устоять наши фельдмаршалы... То есть я хотел сказать: не устоял всемогущий вермахт, подкрепленный дивизиями СС...

— Не оправдывайтесь, капитан. Я не пытаюсь ставить свои полководческие способности выше таланта некоторых ваших фельдмаршалов. Но те, кто в генеральном штабе размышляет подобно вам, не учитывают важной особенности: появление моей армии в России способно расколоть армию большевиков, мы поведем борьбу, привлекая в свои ряды миллионы репрессированных, униженных, обворованных раскулачиванием... К нам потянутся тысячи бывших пленных, понимающих, что сталинский режим не простит им пребывания в плену. Так что, как видите, у меня свои расчеты, и еще никто не сумел убедить меня, что они ошибочны. Жаль, что фюреру сейчас не до них.

Они зашли в небольшой бар неподалеку от санатория и заказали себе по стакану румынского вина. Сладковатое и нехмельное, оно очень нравилось Власову, и только поэтому недавняя сероводородная ванна не представлялась ему помехой.

— Кажется, Хейди собиралась в Мюнхен.

— Она отложила свой визит, как только узнала, что мне удалось согласовать вопрос о продлении вашего лечения.

— Значит, сегодня я смогу увидеться с ней?

— Не знаю, как с ней, но с ее матерью — точно.

Власов вздрогнул и отшатнулся.

— То есть как это понимать? — Испуг его был настолько есте-ственным, что рассмешил Вильфрида. Сейчас генерал напоминал ему лоботряса, ненароком соблазнившего соседскую девчонку и теперь опасающегося, что родители еще чего доброго потребуют жениться на ней.

— Не волнуйтесь, все обойдется... — попытался он успокоить Власова. — Без скандала, без светской хроники. Просто она давно знает о ваших отношениях с Хейди.

— Странно, этого я от Хейди не ожидал.

— Пока живы матери, многие из нас продолжают осознавать себя детьми и в более зрелом возрасте, чем Хейди.

Слушая его, Власов кивал, думая при этом о чем-то своем.

— Ну и как же мне следует реагировать на ее вторжение? — спросил он, как только Штрик-Штрикфельдт умолк.

— Поначалу мать очень противилась знакомству Хейди с вами. Но когда поняла, что у вас это всерьез...  капитан выдержал паузу и вопросительно взглянул на Власова.

— Насколько это возможно, — пожал плечами командующий.

— С тех пор она стала яростной поборницей вашего брака. Ее уже не отталкивает то, что вы русский. А то, что вы — генерал, даже привлекает. Мать есть мать. В санатории слишком много мужчин, и она побаивается, как бы Хейди не пошла по рукам. Оснований у нее, конечно, пока никаких, — поспешно заверил Вильфрид. — Но... обычные материнские страхи.