Люда, хрупкая и решительная, прижав к бедру сумку с красным крестом, стояла на ветру, на высокой скале, закусив свои приметные губы, и смотрела в море, словно могла перенестись туда, ще зловеще что-то сверкало и откуда доносился сотрясающий землю гул.

Порвав чулки и расцарапав коленки, она с трудом забралась на эту вершину, усыпанную белым пухом от множества птиц, гнездившихся здесь летом.

Где-то далеко отсюда, в районе проснувшегося вулкана терпел бедствие ледокол. К нему по разводьям между ледяными полями отправился на катере академик Овесян.

А ее, как она ни просилась, не взяли.

И она ждала, не в силах совладеть с дрожью, готовая отдать жизнь, если это поможет кого-нибудь спасти… Она смотрела туда, где должен быть катер, прижав к себе санитарную сумку. В сумке были бинты и все, что нужно для оказания первой помощи. Но была в ней и общая тетрадка в мягкой обложке…

В ней записала она потом события, которые произошли на берегу.

«…Зачем я завела эту тетрадку? Чтобы вести дневник? Это было бы глупо. Я считаю совершенно бессмысленным делать „скушные и пошлые записи“ о том, что прошел еще один день, лил дождь или светило солнце, или мама строго сказала мне что-то, а я плакала. Или какой-то мальчишка с оттопыренными ушами, носивший пышные волосы, чтобы было незаметно, сказал мне, что я „губошлепик“… а я лотом рассматривала перед зеркалом свои несносные губы и ревела…

Нет! Не для этого завела я тетрадку. В ней может быть записано только самое важное, только самое необыкновенное, что случится в жизни.

И это случилось. Я окончила школу. Я получила аттестат зрелости.

Сколько было волнений, сколько зубрежки ради несчастных пятерок, утешительных четверок и… досадных троек, из-за которых приходилось краснеть перед мамой.

Ну вот! Школа позади, а мир, удивительный и зовущий, — впереди.

Школа была старого типа, не специализированная. Мама по старинке считала, что в детстве нельзя почувствовать склонность к чему-нибудь, хотя именно в детстве это и находят. Она настояла на общеобразовательной школе, окончив которую, „созрев“, можно выбрать все, что хочешь: станок, лес, поле или вуз…

Я „большая“! Я „созрела“! У меня аттестат зрелости, а чувствую я себя „аттестованной незрелостью“ и совсем не знаю чего хочу.

Вчера все мы, одетые в белые платья, — а мальчишки были в серых костюмах и небрежно курили, — все мы по старой традиции собрались на Красной площади.

Я быстро-быстро ходила без подруг, наметив себе на камнях черту, где поворачиваться. Я загадала, что при первом ударе курантов, в полночь, должна все придумать, все решить.

Раньше все казалось просто. Я хотела стать великой актрисой, дирижером, пианисткой… Выйти к освещенной рампе в красивом, длинном до пят платье, ощутить озноб от тысяч устремленных на меня глаз, от которых сладко и жутко на душе. И потом, чтобы все исчезло, едва зазвучат первые аккорды и перенесут в необыкновенный мир и меня и всех в зале, заставят рыдать или смеяться, ощутить счастье… Я хотела дарить людям счастье, но научилась только бренчать на рояле… Потом я мечтала пойти на самое опасное поприще, стать разведчицей в стане врагов… Но иная сейчас сложилась в мире обстановка… И произношение на иностранных языках у меня просто ужасное. А после несчастья, постигшего Францию, всенародного гнева и победы друзей во всех главных странах Европы мне уже хотелось изучать в Париже и Лондоне, в Риме бесценные сокровища культуры, но на беду я понимала произведения только старых мастеров и никак не воспринимала „рыдающих красок“ или „смеющихся линий“, все еще модных на Западе.

Оставалось искать себе применения на самом обычном поприще. Но уж во всяком случае не у мамы под крылышком в ее лаборатории!.. Каждый человек должен быть самостоятельным, пусть даже с аттестатом зрелости в детской сумочке, вроде той, которую мама подарила мне, когда я перешла в седьмой класс, и которую я до сих пор люблю больше всех своих вещей…»

«…Я спорила с папой, когда он прилетел и готовился к новым полетам. Я ему говорила, что стыдно дочери профессора Веселовой-Росовой стать физиком „по наследству“, а он сказал, что Ирэн Жолио-Кюри неплохо продолжала дело своей матери Марии Кюри. Я даже почувствовала неловкость от такого сравнения. Я сказала, что другая дочь Марии Кюри стала киноактрисой. А он сказал, что она была красавицей. Потом папа понял, что я сейчас разревусь, усадил меня перед собой так, чтобы мои коленки упирались в его жесткие колени, взял мои руки в свои, заглянул, как он говорит, в мои миндалинки, и… все стало ясно, все стало не так, как думалось на Красной площади. Нет на свете никого лучше папы!.. Он знал все!

Во всяком случае можно было попробовать. В конце концов в лаборатории тоже производство. И надо выяснить — выйдет из меня физик или нет. А лаборантка — тоже самостоятельный человек.

Мама, как можно было предвидеть, оказалась ужасно дотошной — заставляла все переделывать сотни раз. Разницы между мной и другими не делала. Но я, конечно, из гордости этого не замечала».

«…Я боялась обыденности, скуки, незначительности того, что я делаю.

И вдруг в Проливах на севере что-то случилось, погасло „Подводное солнце“. А ведь эту установку запускали академик Овесян с мамой, когда она была еще его помощницей.

И они оба отправились туда со своими помощниками. Надо было выяснить необыкновенное явление.

И меня взяли вместе со всеми».

…А потом… потом я стояла на скале с санитарной сумкой и ждала возвращения катера, ушедшего спасать людей.

Я, может быть, первая заметила его. Он тащил за собой на буксире целую вереницу шлюпок и лавировал в извилистых разводьях. Люди в шлюпках на поворотах отпихивались веслами от льдин.

Я села на шероховатый камень и скатилась, громко крича, чтобы все бежали встречать катер.

Научные сотрудники, рабочие и инженеры уже толпились у причала. И мама была здесь же…

Катер подошел, расталкивая носом мелкие прибрежные льдины. Академик первым выскочил на причал и стал энергично распоряжаться.

Я раскрыла сумку. Все-таки она пригодилась. Среди спасенных были обожженные. Я их перевязывала. И вдруг увидела на мостках удивительную женщину…

Она стояла, сбросив бушлат, в мокром, обтягивающем ее чудесную фигуру платье и отжимала волосы.

Я ахнула. Она показалась мне Русалкой. Я влюбилась в нее с первого взгляда.

Я едва закончила перевязывать какого-то ворчливого матроса и бросилась к маме. Я стала умолять ее взять Русалку к нам.

Мама подошла к ней и накинула на нее мою шубку. Оказывается, она специально ее захватила для нее.

Мама обняла женщину за плечи и повела к нашему коттеджу.

А я перевязывала руку самому капитану. Я знала, что ему очень больно, но он даже не морщился. Он смотрел в море, где погиб его корабль. И больно было мне.

Это был суровый моряк. Я погладила его руку поверх бинта.

Потом побежала догонять маму и Русалку.

Я запыхалась, не могла выговорить ни слова. Я только взяла ее за руку. У нее были тонкие и холодные пальцы. Она улыбнулась мне.

За нами шли академик Овесян и какой-то очень громоздкий мужчина. Но, к счастью, они повернули в сторону коттеджа, в котором жил академик.

Дома я сразу же наполнила ванну теплой водой. Она улыбнулась мне, опустившись в воду, блаженно сощурилась и сказала:

— Лю, милый, принеси мне, пожалуйста, пока я в ванне, самого крепкого коктейля.

Мне очень понравилось, что она так назвала меня, но я не умела делать коктейли. И мама не умела. Она стала звонить по телефону, чтобы узнать, как его сделать. Честное слово, позвонила куда-то и узнала. А здесь никто не умел.

Наконец я поставила бокал на маленький подносик и понесла его в ванную.

Глупо краснея, я стояла с подносиком в руках и таращила на нее глаза. Будь я скульптором, я бы ваяла ее статуи!.. И украшала бы ими языческие храмы!..

Через час Елена Кирилловна в мамином халате, который сразу стал нарядным и элегантным, сидела в столовой и пила чай с коньяком.

Теперь я уже не сомневалась в своем будущем. Ведь она была физиком! Кем же иным могла я стать?

— Ну, хвалю за отвагу, дорогая, — говорила ей мама. — Не за то, как вы прыгнули с ледокола в воду, а за то, что решились к нам пойти на работу. Тяжело с нами будет, но интересно…

— Как ни в каком другом месте! — сказала Елена Кирилловна.

Я не переставала удивляться ее красивому низкому голосу. Глупые мужчины!.. Чем они заняты сейчас, вместо того чтобы осаждать наш коттедж?

Она попросила у мамы разрешения закурить. А папирос у нас не было. Я помчалась к соседям. Нужно было перебежать через дорогу. Я даже ничего не накинула на себя, выскочила в одном свитере.

А когда, запыхавшись, взбежала на свое крыльцо, то увидела «осаждающих» наш коттедж мужчин. Собственно, это был только один мужчина, но по размерам он стоил нескольких, огромный, в чужой дохе, достававшей ему едва до колен.

Он мельком взглянул на меня и спросил:

— Девочка, здесь ли остановилась Елена Кирилловна Шаховская?

Между прочим, я могла бы сказать ему, что меня уже давно не называют девочкой, но я ничего не сказала. Молча открыла дверь и молча пропустила его вперед. И он так и ввалился в дом первым, принялся стаскивать доху.

Я старалась остаться спокойной, вошла в столовую и просто объявила, что к Елене Кирилловне пришли.

К счастью, она осталась сидеть на месте, не бросилась ему навстречу. Она только кивнула головой, когда он вошел.

— Буров, Сергей Андреевич, — отрекомендовался он маме и с чуть лукавой улыбкой взглянул в мою сторону, словно мы с ним уже познакомились.

— Ах, Буров! — обрадовалась мама. — Мы вас ждали. Я рада, что вы перешли в мою лабораторию. Читала ваши работы о гипотетической структуре протовещества. Занятно. Исследование вероятного!.. Жаль, что здесь вам придется заняться совсем иным.

— Курите, — пододвинула ему Елена Кирилловна принесенную мной пачку папирос.

— Благодарю вас, не курю, — ответил Буров, усаживаясь на скрипнувший под ним стул.

Я следила за каждым его движением. Почему он явился к ней, а не к маме, с которой приехал работать?

Я решительно села между ним и Еленой Кирилловной, почувствовала себя если не стеной, то решеткой.

— Это мой спаситель, Лю, — сказала Елена Кирилловна. — Он силой сбросил меня с корабля в воду, как Стенька Разин, а потом больно дрался, когда я хотела задержаться у льдин.

Он смутился. Должно быть, я слишком выразительно посмотрела на него.

А Елена Кирилловна смеялась. Потом она протянула ему красивую обнаженную руку и сказала, что устала.

Мама пригласила Бурова к себе в кабинет, чтобы поговорить о предстоящей работе.

А я была счастлива! Наконец-то мы остались с ней одни! Я проводила ее в мамину комнату, которую та уступила ей. Мы теперь с мамой будем жить вместе в моей «девичьей», как она ее называла.

Елена Кирилловна легла на кушетку в небрежной позе. Точеные ноги были полуприкрыты полой халата.

По ее просьбе я рассказала ей все о маме, академике Овесяне, «Подводном солнце» и даже о кольце ветров, которое из-за замерзания отгороженной ледяным молом полыньи, перестало теперь существовать. Раньше вызванные теплой полыньей ветры дули вдоль сибирских берегов и замыкались кольцом в Средней Азии, приносили из пустынь в Арктику тепло, а в пустыни арктическую влагу и прохладу. Теперь все нарушилось. «Подводное солнце» погасло, полынья замерзла. Земледелие гибнет и в Арктике и в пустынях. И к арктическим заводам теперь на кораблях не пробьешься. Заводы останавливаются. И невозможно понять, почему не зажигается над водой атомное солнце. Ядерные реакции никак там не получаются…

И про маму и академика я рассказывала, что он пообещал взять ее к себе, когда она была еще школьницей. Сам он тоже был не старым, потому что в университет пришел пятнадцати лет и в двадцать восемь уже был академиком. А мама окончила университет и напомнила ему былое обещание. Он стал нечестно экзаменовать ее, гонял, как профессора какого-нибудь… Небось теперь не рискнет! Но мама все стерпела. И ей еще много пришлось терпеть, когда они вместе начали работать. Он просто ужасный человек, всех людей может вымотать, а сам двужильный. Но он замечательный.

И тут я замолчала, потому что в дом к нам ворвался академик Овесян. Именно ворвался.

Он зашумел и объявил, что напрасно до сих пор слушался маму, не переносил установку «Подводного солнца» в другое место. А теперь проснулся подводный вулкан, и все подводное оборудование погибло.

— Приоткрой дверь, Лю, — сказала Елена Кирилловна. — Там идет очень интересный спор.

Я задернула портьеру, а дверь приоткрыла.

Мама сказала, что важно не только возобновить работу «Подводного солнца», но и понять, почему здесь оно не может работать, и что очень хорошо, что прорвался вулкан, в этом явлении, может быть, таится разгадка всего. А они могут теперь разделиться. Овесян запустит в новом месте новое «Подводное солнце», а она вместе со своими помощниками будет исследовать новую среду, в которой не проходят атомные реакции, пусть это будет даже и чисто научной проблемой, не имеющей практического значения.

— Черт возьми! — возмутился Овесян. — Если бы я ставил памятник упрямству, я заказал бы отлить вашу статую. Вам мало тысячи проб морской воды, в которой вы ничего не обнаружили? Вам надо дробить наши силы, покидать меня на старости лет, слабого и немощного? И все ради научной гордыни и замысла, «не имеющего практического значения»!

— Тысяча проб? — переспросила мама. — А разве вы забыли о пятидесяти тысячах опытов, которые мы с вами вместе сделали?

— Я ничего не забыл! И вы мне по-прежнему нужны. Я не привык работать без вас и не хочу с вами разделяться. Стране нужно второе «Подводное солнце», и все мы вместе переезжаем на новое место, немедленно! Собирайтесь! Где ваши чемоданы?

— Нет, я не поеду с вами, Амас Иосифович, дорогой. Мы здесь останемся.

— Кто это мы? — шумел академик. — Я всех заберу, всех!

— Почему же всех? Моя лаборатория останется со мной.

— Ну и оставайтесь!.. И совсем вы мне не нужны!. Оставайтесь здесь научными отшельниками, питайтесь акридами, надеждами и консервами. Все инженеры, рабочие и повара уйдут со мной. Мы зажжем «Подводное солнце», хотя бы для этого пришлось сдвинуть гору.

— А мы поймем, почему погасло «Подводное солнце», хотя для этого, как вы говорите, пришлось бы выпить полярное море.

— Они друг друга стоят! — восхищенно заметила Елена Кирилловна.

Я ей шепнула:

— Академик очень хороший, я его люблю. Но маму больше.

— Ну что ж! Разойдемся! Расходятся не только научные соратники, но и когда-то влюбленные друг в друга супруги!.. Будем облегченно вздыхать и искать в другом недостатки, от которых, к счастью, теперь избавились! — слышался голос академика. — А теперь скажите-ка, куда вы прячете моих крестников, которых я из воды таскал? Давайте их сюда. Один из них мне бы очень подошел. Ему удобно плечом в гору упираться, чтобы сдвигать.

— Сергей Андреевич! — позвала мама Бурова, сидевшего у нее в кабинете. — Вас академик просит. Но не соглашайтесь меня покинуть. Мы только что с вами заключили союз.

— Что она говорит! — рассмеялся академик. — Вот увезу отсюда одну наяду — и он мой!

И тут моя Елена Кирилловна вскочила с кушетки, откинула портьеру и вышла в столовую:

— Если вы имеете в виду меня, Амас Иосифович, то я никуда не поеду.

— Заговор! Всеобщий заговор! — закричал академик, притворно хватаясь за голову. — Знал бы, не вытаскивал их из воды. Ну, что ж, копайтесь, копайтесь здесь! Достойная профессор Веселова-Росова всю жизнь изводила меня своей дотошностью. Помучайтесь теперь с нею вы. А меня — на заслуженный от нее отдых!.. Или, вернее, на свободу!.. Пойду зажигать «Подводное солнце» от своего пылающего сердца. Кстати, познакомьтесь. В катере вы, наверное, не рассмотрели друг друга. Калерия Константиновна вызвалась быть моим секретарем… за спасение ее души. Не все такие неблагодарные, как некоторые…

Я выглянула в столовую и увидела через дверь в передней стоявшую там худую, высокую даму, с которой здоровалась сейчас мама. Лицо у нее было, пожалуй, даже красивое, но сохраненное, конечно, неумеренными заботами о нем.

— Простите, я не хотела мешать деловой беседе, — сказала она. — Я действительно готова все сделать для такого человека, как Амас Иосифович. Боюсь только, что слишком неуклюже буду помогать ему.

Я сразу поняла, что эта дама просто вцепилась в академика, навязала ему свою помощь. Только не учла его особенности подчинять себе всех окружающих, выматывать из них всю душу и еще весело подбадривать. Как бы он не вымотал ее, бедненькую, как бы уголки рта у нее не стали бы не презрительными, как сейчас, а горькими…

— Все! — объявил академик. — Мой новый личный секретарь, доброволец арктического аврала! За мной! Пойдем поднимать поселок по тревоге. Демонтируем все наземное оборудование! Соберем его в ледяных хижинах в полусотне километров отсюда! Прощайте! Да здравствует солнце, да сгинет дотошность и тьма!

И академик со смехом открыл дверь.

Моя Елена Кирилловна сияла, а я любовалась ею.

И тут подошел прощаться Буров.

— Мы уже простились, — холодно кивнула ему Елена Кирилловна и, обняв меня, пошла в свою комнату.

Я взглянула через плечо. Буров помрачнел. А я торжествовала. Моя мамочка все заметила, все поняла. Она взяла его под руку и оказала:

— Ну, а нам о вами, Сергей Андреевич, еще рано прощаться. Наметим-ка план работы, обсудим детали, И увела его к себе в кабинет.

Не знаю, сможет ли он сейчас что-нибудь обсуждать?