Я шел по летному полю аэродрома и не мог прийти в себя. Я должен был превратиться в газ, оставив лишь тень на бетоне взлетной дорожки. Но я шел по ней, видел солнечный свет, дышал пряным воздухом джунглей, все чувствовал и все помнил…

Мне следовало бы сфотографировать невзорвавшуюся бомбу, взять интервью, хотя бы у того же Сербурга… Но я ограничился лишь короткой депешей боссу, восхищаясь в ней поведением этого скандинава.

Я дал телеграмму из аэровокзала, потом прошел в бар. Черномазый бармен узнал меня и предложил мне русской водки и анчоусов.

Я сказал подсевшему ко мне знакомому репортеру, что соседний табурет занят.

Я воображал, что на нем сидит… Эллен.

Я смотрел на нее через прозрачную жидкость в бокале.

Потом я пошел с ней той же самой дорожкой, которой мы шли тогда. Я держал ее пальцы в своих…

Лианы задевали меня, когда я пробирался по узловатым корням. Я задерживался на полуистлевших поваленных стволах и вдыхал аромат сумасшедших африканских цветов, которые, как тогда, были яркими, зовущими, кричащими… Да, да, они приветливо вскрикивали, взлетая попугаями. Обезьяны щелкали мне языками, как старому знакомому.

Я шел без тропинки, но тем же самым путем, который вывел меня к шалашу.

В шалаше была такая же пахучая трава и орхидеи… Я забрался в него и лег. Закрыв глаза, я мог протянуть руку и почувствовать прохладную свежесть березки…

Я услышал голоса снаружи. Мне не хотелось никого видеть, и я решил не выдавать себя.

Скоро я установил, что это были Сербург и Лиз, я сразу не позвал их, а потом было уже неудобно…

— Я задыхаюсь в этом ужасном марсианском наряде, — услышал я голос Лиз. — Я не буду шокировать вас, Сербург, если сниму балахон? Ведь здесь безопасно?

— Я могу отвернуться.

— Сербург, не надо. В Африке люди ходят нагими. И это красиво. В другом месте вы меня такой не увидите.

— Разве что на пляже.

— Вы этого хотите? Выбирайте: Лонг-Бич, Майами, Антильские острова… Или Тихий океан? Таити, Полинезия… Там женщины делают ожерелья из цветов. Я надену пьянящую гирлянду вам на шею.

— А в Африке пусть взрываются атомные бомбы?

— Почему проклято мое поколение! — с горечью воскликнула Лиз. — Мы ведь не живем, мы все время доживаем последние минуты, подобно смертникам, которым предоставлен свободный час перед казнью… Нас упрекают в безверии. А во что верить, если те, кто был до нас, отняли у нас все, во что можно верить? Нас упрекают в распущенности. А для кого беречь себя, кому хранить ненужную верность, во имя чего? Чтобы радиоактивностью было поражено непорочное тело? Чтобы ничего не познать, ничего не почувствовать? Люди прошлого были счастливы, они могли думать о будущих поколениях, о потомках. У нас не будет потомков… Или они будут дикими, обросшими шерстью, беспалыми, одноглазыми, проклинающими тех, кто жил до них и дал им жизнь!

— В ваших словах слишком много яда, Лиз.

— Возможно. Это потому, что против нашего поколения применено отравленное оружие, не предусмотренное никакими женевскими соглашениями. Раньше чем убивать нас атомом, нам отравили сознание неизбежностью конца.

— Но ведь вы приехали сюда, Лиз. Что заставило вас сделать это?

— Ах, Сербург!.. Я ненавижу тех, кто говорит так, как я. Я не хочу так думать, но я думаю. Я убежала от самой себя, от роскоши и удовольствий, чтобы, рискуя собой, принести хоть какую-нибудь пользу. Вы сами сказали — я хотела быть нужной. Но, Сербург, мы с вами видели здесь такое… Вот Рой проклинает бога, богохульствует… А кого нам надо благодарить за невзорвавшуюся бомбу, за то, что мы с вами живы?

— На вашем месте, Лиз, я благодарил бы не бога, а вон тех людей, которые устанавливают решетчатые башни.

— Что это? Радиолокаторы?

— Не думаю…

— Зачем они?

— Они стоят повсюду.

— Я всегда считала их язычниками. Они устанавливают решетчатых идолов.

— А главное, заставляют их излучать что-то фиолетовое.

— Правда! Мне показалось утром, что поднялся фиолетовый туман. Вы еще сказали, что это не туман.

— Это был не туман, — подтвердил Сербург.

— Сербург, я покажусь вам ужасной свиньей, если сознаюсь…

— В чем, Лиз?

— В том, что очень богата. Мы могли бы с вами уехать, куда бы вы ни пожелали. Хоть в вашу Швецию.

— А если я живу не в Швеции?

— Куда угодно. Но только не думайте, что я хочу купить ваше внимание. Я кое-что уже в вас понимаю. Вы мне кажетесь очень сильным. Это смешно, но мне показалось… мне показалось, Сербург, что вы приказали бомбе не разорваться.

— Это так и было.

— Вы хотите свести все к шутке. Сейчас вы скажете, что живете где-нибудь в Гималаях или в России.

— Именно это я и хотел сказать.

Я подскочил в своем шалаше, не веря ушам. Что это? Словесный пинг-понг? Сербург возвращает мячи?

— Я вам не нравлюсь? — непоследовательно спросила Лиз.

Я вспомнил, как мы говорили с Сербургом о любимых женщинах. Конечно, Лиз очень хороша. Оказывается, богата и без ума от Сербурга… Из какого теста он сделан, чтобы вести себя как каноник?

— Леди и джентльмены! — крикнул я. — Вы нарушили границы сеттльмента и вторглись в мои владения. Здесь у трав запах любовного напитка.

— Ой, Рой! — кржмнула Лиз. — Не выходите! Я не одета!

— Не прикажете ли мне завидовать Сербургу?

— Не стоило бы. Он сидит спиной ко мне.

Я выбрался из шалаша и убедился, что Лиз уже надела защитный костюм.

Мы пошли мимо аэродрома к отелю.

По дороге видели решетчатые параболы. Отстав от Лиз и Сербурга, я подошел к ажурной башне, веселю приветствуя негров, и присел на корточки.

Они решили, что я один из помощников Сербурга, и, обнажая белые зубы, стали показывать мне полированный щиток управления с кишками. На нем не было привычной для меня надписи «Made in USА», надпись была сделана не на латинском алфавите, хотя кое-какие буквы и были похожи…

Мое подозрение крепло.

Я догнал Лиз и Сербурга.

Время близилось к полудню. Солнце стояло прямо над головой! Экватор!

В небе беззвучно летела эскадрилья бомбардировщиков. Грохот их двигателей обрушится позже, когда, они уже пройдут.

Небо расцветилось белыми хвостами догоняющих ракет.

Подбитые бомбардировщики снижались.

Выше и ниже них кружили истребители двух враждующих лагерей.

Воздушный бой нельзя было рассмотреть. Все совершалось с непостижимой быстротой. Кто-то продолжал лететь, кто-то падал дымящей свечой.

— Какой ужас, — сказала Лиз. — Почему они не сбросили бомбы?.

Сербург указал на небо.

В нем вспыжнула звезда. Она сверкала в лучах солнца, круто снижаясь.

Бомбардировщики еще виднелись на горизонте.

— Что это? Что? — воскликнула Лиз, бросаясь к Сербургу, словно он опять мог приказать бомбам не взорваться.

— «И пятый ангел вострубил, и я увидел звезду, павшую с неба на землю, и дан ей был ключ от кладезя бездны»… — со странным выражением в голосе сказал Сербург.

— Что это? — совсем испугалась Лиз. — Апокалипсис?

— Но не выйдет из кладезя дым, как из большой печи, и не помрачится солнце и воздух от дыма из кладезя, и не выйдет из дыма саранча, чтобы жалить людей, подобно скорпионам!

Сербург замолк. Я знал, что он не так прочитал библейский текст, но не успел ему возразить.

Продолговатое, сверкавшее в лучах солнца серебристое тело, напоминавшее исполинскую летающую рыбу, врезалась в джунгли.

Я не знал, чего ожидать: взрыва, смерти, землетрясения или трубношо гласа Страшного суда.

Негры около параболоида запрыгали, размахивая руками.

— Рой, — сказал Сербург, — собирайте своих газетчиков. Вам будет на что посмотреть. Я жду в джунглях на месте падения.

— О’кэй, — сказал я. — Дело пахнет сенсацией.

— Лиз, — продолжал Сербург, — откройте свое инкогнито и возьмите на себя труд собрать представителей ООН, которые есть поблизости. Приведите их к шалашу. Кажетад, ракета упала где-то рядом с ним.

Я посмотрел на Лиз.

— Да, — сказала она. — Я Элизабет Морган.

Я свистнул.

— Это была ракета? — спросила мисс Морган.

Сербург усмехнулся.

Я не стал терять времени. Мой джип стоял около канавы, ограничивающей летное поле. Мы сели в него с мисс Морган, на которую я теперь посматривл с искренним удивлением, и помчались к отелю-госпиталю.

Вепюртеры бежали кю мне навстречу.

Я узнал, что в разных местах континента упало с десяток баллистических ракет. Вое они не взорвались…

Я не хотел верить ушам. Я считал, что конфликт был локальным, что его нельзя было расширять… Кто и как мог на это решиться?…

Репортеры ехали, пока это было возможно, на моем джипе.

Все взрослое население негритятекой деревни ушло в глубь джунглей, очевидно, к месту падения ракеты.

Просека, на которой росли банановые деревья, была полна возбужденных негров.

Она показалась мне знакомой, но я не видел шалаша. Неужели ракета попала именно в шалаш?

Нет, вероятно, это была совсем не та просека. Мы ведь долго ехали по дороге.

Ушедшую в землю ракету откапывали. Здесь уже находились помощники Сербурга, которых я зиал в лицо. Подъехала мисс Морган в сопровождении представителя Госдепартамента Соединенных Штатов, индийского генерала, командовавшего здесь отрядом войск ООН, наблюдателя ООН, рыжебородого исландца и посла одного из арабских государств.

Негры работали на славу, они выкопали искусственный кратер, обнажив с одной стороны ушедшую в землю головку ракеты… боеголовку с термоядерным зарядом.

Репортеры спрыгивали в яму, пачкая свои костюмы в жирной земле.

Сербург показывал внизу отливавший синью, как лезвие безопасной бритвы, металлический защитный конус головки, нагревшийся при прохождении атмосферы. На нем отчетливо видны были буквы:

«Made in USA».

Мороз прошел у меня по коже. Я механически фотографировал невзорвавшуюся водородную бомбу и толпившихся около нее людей.

Я вылез из ямы и подошел к мисс Морган.

У нее было заплаканное лицо. Это поразило меня едва ли не больше того, что я видел вокруг.

Люди разговаривали вполголоса.

Представители ООН вместе с индийским генералом, сидя на поваленном ударной волной дереве, составляли протокол.

Человек из Госдепартамента открыл пресс-конференцию. На моем веку это была первая пресс-конференция, проводимая в джунглях под открытым небом, в тени банановых листьев.

— Джентльмены! Я уверен, что вы заинтересованы в сохранении мира на нашей планете.

Автоматические ручки забегали по раскрытым блокнотам.

— Государственный департамент уполномочил меня заявить, что США не имеют никакого отношения к чудовищному недоразумению, свидетелями которого вы являетесь. Только враги человечества могши провоцировать конфликт между Великими ядерными державами, использовать в своих целях некоторые детали аппаратов, изготовленные в США.

«Made in USA» — сделано в Америке! Миллионы фотографий с этой надписью обойдут все газеты мира!

Я подошел к мисс Морган. Может быть, эта ракета с термоядерной боеголовкой сделана на одном из заводов, контролируемых ее семейством. Я не оказал ей об этом.

— Скажите, сэр, — спросил один из моих приятелей, — могла ли эта ракета прилететь сюда с границы между Европой и Азией?

Мне стало не по себе. Еще вчера, пожалуй, я сам мог бы задать этот гнусный вопрос.

Представитель Госдепартамента ответил, что не располагает сейчас никакими баллистическими данными, позвойяющими точно судить о том, оттуда прилетела ракета, но считает очень важным подучить донесения от радарных станций, которые могли засечь полет ракеты.

— Почему не взорвалась боеголовка? — спросил мрачный чедовек с висячими усами.

Представитель Госдепартамента пожал плечами. Тогда вышел Сербург и сказал, что он хотел бы ответить на этот вопрос.

Репортеры оживились. Сербург поднял руку.

— Леди… — поклонился он в оторону мисс Морган, — и джентльмены! — обернулся он к репортерам. — Позвольте мне продолжить пресс-конференцию по поручению Советского правительства.

Да, я ждал чего-то подобного!.. Я смотрел на мисс Морган. У нее было бледное, почти прозрачное лицо, на котором неестественно горели глаза.

— В эту минуту весь мир слушает Заявление ТАСС, содержание которого я вам сообщу.

— Что это, Рой! — увидела маня Лиз и вцепилась мне в руку. — Кто он?

— Кто вы такой? — грубо выкрикнул тот самый репортер, который опрашивал, не с территории яи СССР запущена сюда ракета.

Сербург развел руками:

— Я советский физик, обыкновенный ученый, задачей которого было помешать атомным бомбам здесь взрываться. Мое имя Сергей Буров.

— Сергей Буров! Сербург… — прошептала Лиз.

— Я уполномочен сообщить, что усилиями советских ученых найдена субстанция дротовещества, обладающая свойством поглощать нейтроны. Мы назвали ее «Б-субстанцией». Как известно, для цепной реакции атомного взрыва требуется, чтобы из разбитого ядра атома вылетели свободные нейтроны, которые разрушали бы соседние ядра атомов, откуда, в свою очередь, вылетали бы стремительные снаряды-рейтроны. В присутствии «Б-суботанции» эта реакция попросту невозможна. «Б-субстанция» захватывает нейтроны, которые могли бы разрушить ядра. Поглощая нейтроны, «Б-субстанция» способствует обратному превращению вещества в протовещество. Получить «Б-субстанцию» крайнє просто. Вы видели несложную облучающую аппаратуру. Достаточно облучить с ее помощью воздух — и вся округа будет прикрыта «атомным щитом», невидимым, если не считать чуть заметной фиолетовой дымки. Именно «Б-субстанция» насыщает сейчас окружающую атмосферу. Она и не дала сегодня взорваться второй атомной бомбе и баллистическим ракетам с термоядерными зарядами.

Репортеры молчали. Bce были ошеломлены.

Наконец все тот же бойкий парень решился задать вопрос:

— Мистер Буров, что грозит вам но возвращении на родину за разглашение военных секретов?

Буров-Сербург улыбнулся.

— Я ведь уже сказал, что говорю по поручению Советского правительства. В сообщении ТАСС, которое передается сейчас на всех волнах и на всех языках, подробно рассказывается, как получить «Б-субстанцию». Это может сделать любая страна, будь она размером с Сан-Марино или с Соединенные Штаты Америки. «Атомный щит» над каждой страной ничего не будет стоить, отныне он поднимется над всем земным шаром, наполнит земную атмосферу…

— И исключит ядерную войну? — звонко опросила Лиз.

— Да, мисс Мортан, — сказал Сергей Буров. — Ядерные взрывы становятся невозможными на Земле, тем самым исключаются атомные войны, ненужным становится атомное оружие. Это и уполномочен вам я заявить от имени ряда стран, давно предлагавших отказаться от ядерного вооружения.

Я смотрел на господина Бурова и не мог осознать все, что произошло. Вместо того чтобы попытаться представить себе, что будет теперь в мире, я вдруг вспомнил, что все, кто здесь находятся, и Лиз Морган, и я, Рой Бредли, и другие американцы, так же как и летчики посланных сюда эскадрилий, были обречены на гибель. От всей страны не осталось бы ничего… Тот ужас, который я видел в уничтоженном городе, где кто-то двигался, умирал или помогал друг другу, этот ужас показался бы свидетельством жизни но сравнению с той мертвой пустыней, которая осталась бы на месте пышных джунглей, рудников и городов, на том месте, где жили миллионы людей, у каждого из которых были свои заботы, свои мечты и желания…

Ничего бы не осталось. И меня бы не было. А мисс Морган? Ее тоже не было бы… не было бы ее ненужной Сергею Бурову любви…

Ошеломленные репортеры не расходились, хотя Сергей Буров ответил на все вопросы и объявил пресе-конференцию законченной.

Сергей Буров подошел к мисс Морган и ко мне. Он по-приятельски улыбнулся нам.

Лиз протянула руку Сергею Бурову и застенчиво улыбнулась:

— Я никогда не думала, что коммунисты такие.

— А я подозревал, что мистер Сергей Буров коммунист, — признался я. — Я не знаю, нужно ли вас благодарить от имени всего человечества, но от имени одного человечишки, оставшегося в живых, я благодарю вас, кем бы вы ни были.

Сергей Буров рассмеялся и похлопал меня по плечу.

— Что же теперь будет с моим поколением? — с горькой иронией опросила Лиз Морган. — Оно не обречено?… Как бы оно не возмутилось, что вы связываете ему руки, ограничиваете свободу чувств и желаний, вдруг устранив близкий, привычный и все извиняющий конец мира!

— И все-таки конец ядерным войнам лучше ядерного конца мира, — сказал Буров.

— Вы не будете меня уважать? — тихо спросила Лиз.

— Буду, — сказал Буров и крепко пожал руку сначала Лиз, потом мне.