Я снова вытащила свою общую тетрадку. Мне кажется, я целую вечность не писала в ней. Но сейчас произошло такое, что я не имею права не писать…

Академик Овесян вызвал маму на установку нового «Подводного солнца». Буров велел мне ехать вместе с ней.

Я чувствовала себя разведчицей. Я угадывала, что Буров что-то задумал и посылает меня неспроста.

Мы поехали с мамой на оленях. Это было очень интересно. Я сама пробовала править хореем, такой длинной палкой, которую слушают олени. Они удивительно смирные и приятные животные. Прежде я никогда не думала, что они такие маленькие, всего по грудь мне.

А бегают они быстро, но как бы ни скакали, несут рога параллельно земле, не колебля их.

Овесян, как он говорил, несколько раз выходил встречать нас и наконец встретил.

Я знала, зачем ему понадобилась мама. Он не хотел без нее зажигать новое «Подводное солнце». Все-таки она очень много значила для него в жизни, хоть они и спорили всегда.

Амас Иосифович даже не дал нам с мамой отогреться.

— В блиндаж! Скорее в блиндаж! — торопил он. — Кофе вас там ждет… И даже кое-что покрепче.

— Ей еще нельзя, рано, — строго сказала мама.

Академик выразительно подмигнул мне. Я уже пила коньяк… Он же меня и угощал еще в Москве.

— Это только в случае победы, — сказал он.

Он повел нас снежными тропами к округлому холму, в глубине которого соорудили бетонное убежище.

Я спускалась по темной лестнице, нащупывая рукой шершавую холодную стену. Потом зажглось электричество. Впереди шел Овесян с мамой.

Блиндаж был с узкими горизонтальными бойницами, совсем как на войне, только вместо пулеметов здесь были приборы. Противоположную узким щелям стену занимал пульт с рукоятками и кнопками, в которых я, конечно, разобраться не могла.

Академик протянул мне темные очки.

А на улице и так было темно. Теперь узкие щели стали черными.

Академик отдал команду. После этого в репродукторе послышался голос, предупреждающий об опасности:

— Всем укрыться в убежищах! Атомный взрыв! Всем укрыться в убежищах…

Мне стало жутко, и я ничего не могла сделать с зубами: они начинали стучать. Если бы Буров меня увидел, он стал бы презирать…

Потом в репродукторе стал стучать метроном.

— Все, как тогда, — оглянувшись на маму, сказал Овесян.

Она улыбнулась ему.

В репродукторе слышался голос:

— Девять, восемь, семь, шесть…

Я ухватилась за спинку стула, на который села мама, до боли сжала пальцы.

— Пять, четыре, три, два…

Овесян поднял руку.

— Один… ноль! — в унисон с репродуктором крикнул он.

Я смотрела в черную щель. Мне показалось, что ничего там не произошло. Но вдруг на горизонте беззвучно выросло огненное дерево… Именно дерево, потому что оно расплылось вверху светящейся листвой. Говорят, что у гриба атомного взрыва черная шляпка. Это только днем. А в полярную беззвездную ночь эта черная шляпка светилась.

И потом заколебалась почва. У меня кружилась голова.

У подножия огненного дерева на горизонте образовался белый холм, словно море со льдами приподнялось там.

И только потом на нас обрушился звук. Он сжал голову, в глазах у меня помутилось, стены поехалн куда-то вбок. Если бы я судорожно не держалась за стул, я упала бы.

Академик целовал маму.

Потом, одетые в неуклюжие противоядерные балахоны поверх шуб, мы вышли на берег моря.

Мама и академик уже знали, что все вышло, как ждали, произошел не только инициирующий атомный взрыв, загорелось под водой и атомное «солнце». Реакции, которые не проходили на старом месте, здесь протекали нормально.

На берегу мы застали капитана Терехова в таком же, как у нас, балахоне.

Овесян обнял его за плечи:

— Ну, как ледовый волк? Конец пришел твоим льдам! Доволен? Сейчас коньяк будем пить, плясать, шашлык жарить!..

— Поднимать ледокол будем, — ответил капитан.

— Да! Поднимать будем, вместе с бокалами!.. Ты только посмотри, как быстро освобождается от льдов полынья. Слушай, капитан. Хочешь ледовую разведку провести? Бери катер, иди к старой установке. Если пройдешь на катере — значит, скоро вся полынья от льдов освободится.

— Можно я тоже поеду с капитаном? — попросила я.

Мама хотела запротестовать.

— Можно! Можно! Пойдешь против течения. Никакой опасной радиации. Будешь гонцом нового марафона. Сообщишь Бурову о победе слепцов. Скажешь: вслепую, а зажгли «солнце».

— Почему вслепую? — удивился капитан.

— Потому что так и не поняли, почему оно погасло. А ты думаешь, люди знали, что такое электрический ток, когда строили первые динамомашины?

Капитану не терпелось скорее плыть к своему ледоколу, готовиться к его подъему.

Так и не успел Овесян угостить нас с ним коньяком.

Катер весело застучал мотором, и мы отплыли от берега. Может быть, атомный взрыв разогнал тучи, в небе светили звезды, но они померкли сейчас рядом с роскошными занавесями, которые свисали с неба, переливаясь нежными фиолетовыми и красноватыми тонами. Овесян шутил, что это все в честь одержанной ими победы.

Я видела такое сияние впервые, и мне оно действительно казалось связанным с тем, что здесь недавно произошло.

Капитан сам сидел за рулем и искусно вел катер, выбирая разводья. Мы двигались против течения и против ветра, который гнал нам навстречу льдины, оттаявшие в районе подводного вулкана. Он словно работал в паре с «Подводным солнцем», подогревая полынью.

За каких-нибудь два часа мы уже были около нашего научного городка.

Буров и Елена Кирилловна встречали меня.

У них был загадочный вид. Они, конечно, уже знали обо всем. Им сообщили по телефону, но они и сами видели атомный взрыв. Он вызвал здесь такой ураган, что с Великой яранги чуть не сорвало купол, оборвалось несколько струн-растяжек.

— Ну, Люд, — сказал Буров, когда мы пришли, — значит, академик сказал, что это новый марафон?

— Да, новая Марафонская битва, выигранная им. А я, как знаменитый гонец, должна была добежать до вас, но умирать у ваших ног он не позволил.

— Правильно сделал. Потому что сейчас надо бежать обратно.

— Как обратно? — не поняла я.

Тогда Буров усадил меня на табуретку и сам сел напротив, как обычно папа садился:

— Слушай, Люд. Сейчас получено страшное известие об ядерном взрыве.

— Почему страшное! Радостное, — поправила я.

Буров отрицательно покачал головой:

— Нет. Ядерный взрыв произошел не только здесь, в соответствии со специальной международной договоренностью. Одновременно он произошел и в африканском городе, на который сбросили атомную бомбу вопреки всем международным соглашениям. Неизвестно, что там произошло. Связи нет. Но можно себе представить. Десятки тысяч задавленных, разорванных, испарившихся людей… И радиоактивная саранча, жалящая, как скорпион… А за первой бомбой последуете вторая… Сейчас уже медлить нельзя…

— Лю, милый! — сказала Елена Кириллована. — Останови хоть ты этого безумца. Его сошлют навечно, закуют в кандалы…

— Куда там дальше ссылать, и так на краю света, — без тени улыбки сказал Буров. — При неудаче никто не заметит моей дерзости, а при удаче… Снесли бы, конечно, голову, если бы судили победителей.

— Что вы хотите сделать? — в тревоге спросила я.

— Успех не только у них. Пока ты ездила зажигать «солнце», у нас тоже кое-что вышло. До сих пор мы находили антиядерную субстанцию, Теперь мы получили ее.

— Это еще надо проверить, — вставила Елена Кирилловна.

— Да, проверить. Но у нас нет времени на лабораторный эксперимент. Проверить надо сразу в огромном масштабе.

— Он хочет потушить «солнце», — сказала Елена Кирилловна.

— Как — «солнце»? — ужаснулась я.

— Конечно, «Подводное солнце», которое они зажгли, — нетерпеливо пояснил Буров. — Я хочу сделать невозможными ядерные реакции.

— Вам этого не позволят, — сказала Елена Кирилловна. — Смешно об этом говорить…

— А если… — сказала я, — если… не спрашивать… взять и погасить?…

Елена Кирилловна пытливо посмотрела на Бурова.

— Ну как? — сказала она. — Или вам впору только персианок за борт бросать?

— Это вы правильно вспомнили… о разбойниках. Разбой мог бы быть с размахом.

— И вы способны на это, Буров?

— Я покажу вам, на что способен. Вы ведь, кажется, сомневались в моем воспитании? «Примат образования над воспитанием»!..

Я не все понимала из того, о чем Буров и Елена Кирилловна говорили между собой. После выздоровления Бурова у них что-то произошло. По-моему, они избегали друг друга и встречались только на работе.

Я не верила сама себе. Я ляпнула, что можно взять и погасить новое «Подводное солнце», а Буров… Буров, кажется, решил это сделать…

Во всяком случае он приказал механику вездехода везти наш излучатель к установке нового «Подводного солнца». А мне он сказал:

— Ну как? Новый марафон, говоришь? Действительно, новый марафон. Придется нам с тобой, Люд, стать марафонскими гонцами. Вставай на лыжи, побежим.

Мне показалось, что я ослышалась. Он хотел бежать на лыжах со мной, а Елене Кирилловне велел ехать на вездеходе!..

Я бросилась за лыжами, не помня себя от счастья. Я уже представляла, как мы подкрадемся с нашим излучателем к берегу, направим его решетчатую параболу на полынью и…

Вездеход был на ходу, он постоянно таскал наш излучатель по тундре. Буров проводил опыты в самых разных местах прямо под открытым небом. Я верила в него. Да, он мог погасить и «Подводное солнце».

Елена Кирилловна села рядом с механиком на вездеход. Я еще не успела надеть лыжи, а наша решетчатая башня уже двинулась. Издали она казалась каким-то фантастическим марсианином на ажурном треножнике, выкинувшим вверх скрюченные руки.

Когда я натирала лыжи, Сергей Андреевич зашел за мной.

— Живо! На дистанцию! — скомандовал он.

Так я стала участницей марафонского бега.

Буров прокладывал лыжню, я бежала за ним. С моря доносились раскаты грома. Льды шли друг на друга, отогреваемые сразу с двух сторон — вулканом и ядерным «солнцем». Неужели мы его погасим? И что тогда будет? Как только я могла это посоветовать Бурову?

Однако не скрою, я хотела, очень даже хотела, чтобы оно погасло по воле этого огромного, сильного человека, расчеты которого смелее, выше, важнее расчетов всех окружающих его людей.

Сергей Андреевич был озабочен, хмур. Я будто снова и снова слышала его слова об атомной бомбе, сброшенной в Африке. Все мы читали об атомных бомбах, привыкли их ненавидеть, но кто из нас мог представить их себе во всем их ужасе!..

Буров догонял нашу движущуюся вышку. Я старалась не отстать от него. Казалось, что силы мои сейчас кончатся… Я ждала, когда ко мне придет второе дыхание. Я сказала себе, что должна… должна бежать… и от этого зависит что-то самое важное…

…Когда мы наконец достигли центрального поста управления установкой «Подводного солнца», я знала, что сейчас упаду и умру. Так ведь и полагалось марафонскому гонцу.

И я упала, вернее — села в снег.

Ни мамы, ни академика здесь не было. Они ушли на берег смотреть, как тают льды. Я не могла идти дальше. Буров пошел вперед.

Я сидела в сугробе и безучастно смотрела на горизонт, где уже появилась наша вышка излучателя. Мы с Буровым здорово обогнали вездеход!..

Когда я немного отдышалась, Буров с мамой и Овесяном уже возвращались на пост управления. Не замечая меня, они продолжали спор, видимо, начатый на берегу.

— Вы безумец, Сергей Андреевич, простите, что так говорю о вас, — слышала я голос мамы. — Как у вас поворачивается язык предложить академику ликвидировать весь его труд последнего времени!..

— Но ведь вы не верите, Мария Сергеевна, что я могу потушить «Подводное солнце»?

— Не верю.

— Так проверьте!

— Кажется, это единственное, чего я не желаю проверять.

— Слушай, Буров, — сказал Овесян. — Ты понимаешь, на что замахиваешься? Я рапортовал правительству, партии… В Арктике всенародный праздник…

— А в Африке всенародный траур.

Я не знаю, почему он сказал об Африке. Ни мама, ни Овесян ничего не ответили.

— Поймите, — продолжал Буров, — нет времени проводить мелкие опыты. Нужен сразу грандиозный размах. Только такой масштаб может сделать нашу работу практической. Разве не этого вы всегда хотели, Амас Иосифович?

— Зачем моими словами играешь? — рассердился Овесян.

— Неужели я должен был тайно подкрасться к берегу и погасить ваше «Подводное солнце»?

— Кому только могло это прийти в голову! — в ужасе воскликнула мама.

Я невольно съежилась в своем снежном убежище.

— Амас Иосифович, дорогой наш академик!.. Вы только представьте, во имя чего мы это сделаем, ради чьего спасения!.. Вот вы ужаснулись, что я мог пойти на научный разбой…

— Недостойно это коммунистического времени!.

— Я переборол себя, Я не своевольничал, я пришел к вам. Неужели же вы… неужели вы не поймете, что должны мы вместе сделать?

— Это ты зря, Буров. Зачем митинговые слова? Кроме того, риск мой не так велик. У тебя может ничего не выйти.

— Должно выйти. И не только здесь. Везде должно выйти. И с вашей помощью.

Вездеход, буксировавший наш ажурный излучатель, подошел совсем близко.

— Я настаиваю на решающем опыте, чтобы остальные сорок девять тысяч девятьсот девяносто девять опытов были не нужны, — закончил Буров.

— Подумать только, сколько затрачено на «Подводное солнце»! И все это теперь! — почти в отчаянии воскликнул Овесян.

— Важно не сколько израсходовано, а сколько будет сбережено… и спасено, — ответил Дуров.

— Он меня подведет! Честное слово, подведет под монастырь! — крикнул Овесян.

Я больше ничего не слышала из их разговора. Они все пошли навстречу вездеходу. Я вздела, что из его кабины высунулась Елена Кирилловна.

И тут я подумала: а вдруг ничего не выйдет и наш излучатель не создаст субстанции, не погасит ядерных реакций, подумала, что ни Овесян, ни мама не рискуют, рискует только один Буров.

Я еле дотащилась до вездехода. Про меня все забыли. Елена Кирилловна пошла навстречу Бурову, который все еще расхаживал из стороны в сторону с Овесяном. Я не знаю, что они еще обсуждали.

Я замерзла и забралась в кабину механика, который ушел на пост управления. Я считала, что они все-таки придут сюда.

И они пришли. Буров говорил:

— Он не мог поступить иначе. Я уважаю еето.

— А я уважаю вас, Буров, — сказала Елена Кирилловна.

— Он оказался выше самого себя, выше старой своей позиции. Он рискует всем, что им сделано. Так мог поступизть только подлинный ученый.

— Я уверена в вашем торжестве, Буров. Остались считанные минуты.

— Но я не хочу торжествовать с горечью в сердце, Лена… Я хочу в эти последние минуты, чтобы вы простили меня…

— Буров! Буров! Не надо…

— Нет, надо, Лена!.. Я не хочу никакого торжества, если не буду знать… что ребенка, которого ты родишь, мы будем считать нашим ребенком. Разве я люблю тебя меньше оттого, что ты ждешь дитя?

У меня сердце переварачивалась от этих слов. Я не знала, куда деваться, а он продолжал:

— Это будет наш ребенок, наш… Кто бы ни был его отцом. Я буду любить его, как только способен любить свое дитя.

Елена Кирилловна усмехнулась:

— Лучше займемся излучателем, Буров. Надеюсь, что в своем замысле вы меньше ошибаетесь.

— Что вы хотите оказать?

— Я только ваша помощница, Буров. И я замужем.

Я похолодела. Она замужем?

— Кто он? Где он? — спросил Бурав.

— Если бы я знала! — вздохнула Елена Кирилловна.

И тут послышался голос академика:

— Эй, на излучателе! Где же вы там? Давай к берегу! Направляйте луч на северо-северо-восток!

Овесян как-то удивительно привычно командовал диверсией против «солнца», которое сам недавно зажег ценой таких усилий.

Я включила вездеход и повела его к берегу, буксируя излучатель. Сосредоточенный Буров шел рядом, нисколько не удивившись, что я в кабине.

Сейчас все должно было начаться. В кажущейся технической простоте операции был заложен весь смысл ее дальнейшего использования.

Я боялась дышать.