Странствия Духа были сравнительно легким делом — для освоивших Теорию Уинлока. Но возвращение в «настоящее» — процесс столь же болезненный и трудоемкий, как появление на свет. Ведь, по сути, это второе рождение, и человеку грозили те же, что и при рождении, опасности. Какая-то еще не исследованная часть мозга вела Буша в кромешной тьме по бесконечному лабиринту.

Но вскоре в сознание его ворвался свет. Он лежал на кушетке, и мерное спокойствие растекалось по его телу. Снова дома. Буш медленно открыл глаза: да, так и есть. Он возвратился на Стартовую Станцию, с которой когда-то начал свой путь.

Он находился в своего рода коконе, в изолированной комнатке, которая не отпиралась с того зимнего дня две тысячи девяностого года, когда он отправился в прошлое. Прямо над его головой помещалась капсула, в которой поддерживалась жизнь кусочка ткани его тела и четверть пинты его крови. Они, как якорь, привязывали его к «настоящему» и обеспечивали его возвращение домой.

Буш сел, разорвав пластиковый кокон, — точно так же, не правда ли, вылупляются рептилии из своих (пропади они пропадом) Амниотических Яиц? — и оглядел комнатку. Часы-календарь тут же заявили, что сегодня вторник, второе апреля две тысячи девяносто третьего года. Вот так приехали! Буш и не подозревал, что отсутствовал так долго. Всегда чувствуешь себя ограбленным, вернувшись и увидев, сколько набежало времени в твое отсутствие. Ибо прошлое — не реальность; это — воспоминания, иллюзия, если угодно. Реально настоящее, настоящее по той системе мимолетного времени, что изобрело человечество себе же во вред.

Выбравшись наконец из кокона-яйца, Буш оглядел себя в зеркало. Среди стерильного окружения он выглядел настоящим бродягой и оборванцем. Он скормил свои мерки автопортному, и через минуту новехонький комбинезон выпрыгнул из недр машины. Буш разделся, взял с решетки-обогревателя чистое полотенце и пошлепал в душ. Какое все-таки блаженство, этот водопад горячих струй! Бушу кстати припомнилась Энн, давно не мытая, затерянная где-то в дальней, давней эпохе, что обратилась в плиту песчаника. Теперь придется привыкать к мысли, что она была лишь одной из точек на линии его жизни — пройденной и полу стершейся в памяти. Поскольку нет никакой надежды на то, что он встретит ее снова.

Через четверть часа Буш был вполне готов покинуть комнатку. Он позвонил, и явился служащий — отпереть дверь и, кстати, вручить счет за комнату и услуги. Буш тихо присвистнул, подсчитав количество нулей; но об этом пусть болит голова у других: Институт оплачивал все расходы. Надо бы явиться туда с отчетом — оправданием в том, что не впустую потратил два с половиной года. Но сначала — домой, исполнить сыновний долг. Все что угодно, лишь бы оттянуть щекотливый момент подачи отчета.

Навьючив на спину ранец, он направился к выходу по коридору. По обе стороны его мелькали двери — два бесконечных ряда Дверей, за которыми сотни таких, как он, искали спасения в прошлом от настоящего. В фойе, на потолке, расположился один из его группажей. Буш гордился им когда-то; теперь он был ему отвратителен — Борроу превзошел все. Запретив себе смотреть вверх, он вышел на улицу.

— …Такси не желаете, сэр?

— Подарок домашним, сэр, посмотрите!

— Цветы! Цветы! Только что с клумбы!

— Дядь, дай десять центов!

Вот он и дома; уличные крики и шум вернули его к реальности. Казалось, все осталось по-прежнему. Пожалуй, из всего этого вышла бы неплохая картинка для учебника. Итак, слева направо: мальчишка-нищий, затем бродяжка, таксист, торговец-разносчик с лотком игрушек, отгоняющий прочь оборванного малыша. А на заднем плане — чистенькое здание Стартовой Станции, откуда он только что вышел, — инородное тело среди обшарпанных домов и разбитых дорог.

Буш протолкался сквозь толпу и пошел было пешком, затем передумал и вернулся к таксисту — тот скучал и плевал в окно. Буш назвал адрес отца, спросил о цене. Ему тут же ее и назвали.

— Вы в своем уме?! Да на это же всю страну объехать можно!

— Теперь нельзя: цены подскакивали несколько раз, пока вы там мотались по прошлому.

Всегда так. И всегда — правда.

Буш взгромоздился на сиденье, шофер дал газу, и они тронулись.

О небо, какой воздух! Ароматный, густой, насыщенный. Кислородные фильтры — хитроумные штуки, этого у них не отнять; но они начисто выветривают из памяти чудесные ощущения, и каждый раз открываешь их заново. Не только волна запахов, но и целая симфония звуков обрушилась на опьяненного всем этим Буша. Даже самые резкие из них казались в тот момент музыкой. И так отрадно ощущать тепло каждого предмета через его особенную, шероховатую или гладкую, поверхность!

Он сознавал, что, раз попав в прошлое, никуда оттуда не денется и новое Странствие неизбежно. Но невозможность чувствовать мир прошлого всегда угнетала его и заставляла стремиться домой. Вот такой парадокс. И ведь однажды он уже пресытился этим сияющим, грохочущим, осязаемым миром…

Когда эйфория прошла, Буш увидел, что «настоящее» две тысячи девяносто третьего года куда как далеко от совершенства — намного дальше даже, чем теперь прошлое две тысячи девяностого. Но, может, он просто слишком давно здесь не был и мир рептилий стал ему ближе? Глядя на развешанные где попало лозунги, которые он силился понять, Буш подумал, что на самом деле он был чужим и в прошлом, и в настоящем.

Остановка: пришлось пропустить колонну марширующих солдат.

— А что, в городе беспорядки? — осведомился Буш.

Шофер ответил туманным жестом.

Буш долго не мог понять, почему улица его детства показалась вдруг уже, мрачнее и пустыннее, чем когда-либо. Не оттого, что окна кое-где были разбиты, кое-где заколочены, а на рассевшемся асфальте прибавилось мусора, — к этой картине он уже привык. Только расплатившись с таксистом и обернувшись к родительскому дому, он понял причину: все деревья перед ним были срублены под корень. В садике перед домом, сколько Буш помнил себя, всегда шелестели раскидистые вишни: Джеймс Буш посадил их, когда только открывал практику. Сейчас они стояли бы в цвету. Плиточная дорожка, по которой Буш шел к крыльцу, могла бы служить отцу вывеской: рассевшиеся замшелые плитки торчали, как гнилушки во рту.

Однако кое-что осталось без изменений. Медная табличка у двери все еще гласила: «Джеймс Буш, Хирург-Стоматолог». Под ней в пластиковом кармашке все так же торчала карточка — почерк матери: «Звоните и Проходите». Когда дела пошли скверно, ей пришлось исполнять обязанности регистратора при отце. Еще одно доказательство того, что время движется по кругу: она и познакомилась впервые с отцом, работая в той же должности. Дернув на себя дверную ручку, Буш просто Прошел Без Звонка.

Прихожая, она же комната ожидания, была пуста. На круглом столике в кучу свалены журналы, стены увешаны всевозможными таблицами и диаграммами.

— Мама! — позвал Буш, скользнув взглядом вверх по лестнице. Голос его гулко отразили стены. Ни ответа, ни движения.

Он хотел крикнуть еще, затем раздумал — постучал в дверь кабинета и вошел.

Отец, Джимми Буш (он же Джеймс Буш, Хирург-Стоматолог), сидел в зубоврачебном кресле, глядя в сад через раскрытое окно. На нем были домашние тапочки, белый халат расстегнут — под ним обнаруживался потасканный свитер. Он медленно обернулся, будто его тяготило любое общество, кроме своего собственного.

— Привет, папа! Это опять я — я вернулся!

— Тед, мой мальчик! А мы совсем было тебя потеряли! Какое чудо! Нет, ты и вправду вернулся?

— Да, папа. — При некоторых обстоятельствах просто невозможно говорить разумно.

Джимми Буш вылез из кресла, и отец и сын обменялись рукопожатием. Буш-старший был примерно одного сложения с сыном. Правда, с годами и в силу привычки он стал как-то виновато сутулиться, и что-то застенчивое и нерешительное появилось в его улыбке. Джеймс Буш не из тех, кто много о себе воображает.

— Я уж побаиваться начал, что ты не вернешься. Такое нужно отметить. Есть тут у меня чуть-чуть на донышке кое-чего. Шотландское — погибель дантиста.

Он громыхнул дверью белого шкафа, отодвинул стерилизатор и пузырьки и извлек початую полушку виски.

— Прикинь-ка, сколько это теперь стоит, а? Пятьдесят фунтов шестьдесят центов. И ведь всего пол-литра! Цены ползут и ползут. Они ползут вверх, а мы катимся вниз. Ох, чем же все это кончится, ума не приложу. Как там:

Счастье всех великих поэтов, что они не дожили до этого дня!

Буш успел уже отвыкнуть от привычки отца ввертывать излюбленные цитаты кстати и не к месту.

— Я только-только вернулся, папа, даже отчета в Институт еще не посылал… А мама дома?

Отец смешался, а затем лихорадочно занялся стаканами.

— Твоя мать умерла, Тед. В прошлом году, десятого июня. Она до этого несколько месяцев была больна. Она часто вспоминала о тебе. Мы очень жалели тогда, что тебя нет с нами, но что могли поделать?..

— Да ничего… Ничего. Мне очень жаль. Я никогда… Что-то серьезное? — Понял, что несет чушь, и поправился: — Т, о есть от чего она…

— Да обычное дело. — Джеймс Буш произнес это так, как будто его жена и раньше умирала частенько; он был поглощен своими стаканами. — Бедняжка умерла от рака. Но, благодарение Господу, рак кишечника не причиняет страданий… Ну — все равно, выпьем за здоровье!

Пораженный и подавленный, Буш не мог подобрать слов для ответа. Мать никогда не была счастлива вполне, но воспоминания о редких часах ее счастья вдруг нахлынули, зароились вокруг, и это было особенно мучительно. Он разом опрокинул стакан.

— Мне… мне нужно время, чтобы это уложилось в голове. Я до сих пор не верю. — Буш произнес это ровно и спокойно, не позволяя себе дать волю истинным чувствам.

Он оставил стакан и вышел вслед за отцом через маленькую оранжерею в сад. Его старая мастерская помещалась тут же, во флигеле; он опрометью бросился туда и запер за собою дверь.

Она умерла… Нет, не так, так нельзя… Она не могла уйти, оставив столькое невыясненным и нерешенным между ними! Господи, если бы он вернулся вовремя… Но с ней было все в порядке, когда он уезжал. Нет, никогда он и помыслить не мог, что его мать может умереть! К чему эти треклятые законы природы, если…

Он до боли сжал кулак — это часто помогало удерживать эмоции внутри себя, как в сосуде. Его бесцельно блуждавший взгляд упал на стену: Гойя, «Сатурн, пожирающий своих детей». Боже, как мерзко. Рядом — Тёрнер, «Дождь, пар и скорость»: растворение — оно же разложение — тоже невыносимо. Одна из электрических скульптур тосковала на полке, покрываясь десятым слоем пыли, — поломанная, позабытая. Собственные потуги Буша к самовыражению выглядели еще плачевнее: оконченные и неоконченные холсты, наброски, зарисовки, проволочные каркасы и группажи — из последних. Болото, стагнация, и выхода нет.

Буш бросился на гору этого хлама, яростно молотя руками, ломая и круша; он не слышал собственных хриплых выкриков и сдавленных рыданий. Затем все поплыло в сторону и рассыпалось на мириады кусочков.

Придя в сознание, он обнаружил, что полулежит в зубоврачебном кресле. Отец сидел тут же, рядом, рассеянно потягивая виски.

— Как я сюда попал?

— …Ну, как ты — молодцом?

— Так как я сюда попал?

— Ты все бродил, бродил, потом, кажется, вышел… Надеюсь, виски тут ни при чем.

Буш поленился отвечать белибердой на ерунду. Отец никогда не понимал его. Но в конце концов пришлось-таки собраться с поверхностными мыслями.

— Как же ты живешь все это время, отец? Я хотел сказать, кто ведет твое хозяйство?

— Миссис Эннивэйл, соседка. Она — прелесть.

— Что-то такой не припомню.

— А она въехала только в прошлом году. Вдова — мужа убили в революцию.

— Вот так приехали. Что еще за революция такая?

Отец подавленно стрельнул взглядом назад, по сторонам и в окно (на заброшенный сад, голый и безлистный, где изливались потоками лучи холодного апрельского солнца). Не приметив и там шпионов, отец несмело начал:

— Страна разорилась катастрофически. Все ваши Странствия Духа — это ж какие расходы. Соломонова сокровищница, а доходов — никаких. Число безработных давно переросло миллион. Армия перешла на их сторону, и вместе они хорошенько дали правительству коллективным коленом под зад. Ох, что тут творилось полгода назад — Содом и Гоморра. Твое счастье, что ты был там, а не здесь.

Бушу припомнилось «Амниотическое Яйцо», процветавшее как никогда.

— Но ведь новое правительство не запретит Странствия?

— Куда ему! Теперь все прочно сидят на этой удочке, словно наживка на крючке. Ведь это — как виски или травка — само держит. Ну да тебе ли объяснять… Теперь у власти — военные, но, говорят, Уинлоков Институт здорово ими помыкает. Говорят, говорят, а мне-то что? Пришли тут раз, хватили кулаком по столу — приказ, мол: ступай в казармы ковыряться в гнилушках этих бутылей в хаки. Ну я и скажи: надо вашим солдатам — сами придут, коли ноги носят; а мне, говорю, уж восьмой десяток и потому начихать на вашу карманную артиллерию. Больше и носу не казали.

— А что с вишнями у дороги?

— Это все прошлая зима. Холодина жуткий. Данте и тот своих грешников так не морозил. Вот и пришлось пустить деревья на дрова — а что оставалось? Миссис Эннивэйл жила тут со мною — у нее совсем нечем было топить. Из чистого альтруизма и сострадания — ты ничего такого не подумай, Тед. В моем возрасте бутылка заменяет и секс, и многое другое. К тому же памятью твоей матери я дорожу.

— Да, тебе ее очень недостает.

— Ну… Мы не замечаем многих вещей, пока они не станут частью далекого прошлого, и совершаем многое, осмысливая свои действия позже. Твоя мать, что ни говори, умела причинить мне боль. Ты многого не знаешь!

Когда Буш не ответил, отец продолжил свой монолог — так, будто вторая часть его естественным образом вытекала из первой:

— А однажды, когда вся эта заварушка была в самом разгаре, городом хлынули войска. От половины квартала остались только угли да головешки. Миссис Эннивэйл спряталась здесь, у меня. Двое солдат поймали молодую девушку тут же, на нашей улице. Никогда ее раньше не видел — тут столько народу сменилось за последний год, да и нам с ними друг до друга дела мало. Так вот, один из этих пустых касок сгреб девушку в охапку и уложил прямо вот здесь, у стены нашего дома, в нашем саду! Был чудесный летний день, и вишни тогда еще были целы. Но это чудовище, это животное! Она, конечно, сопротивлялась, бедняжка… Мы с миссис Эннивэйл все это наблюдали из окна.

Его глаза тускло мерцали — как будто кто-то раздул в их глубине угольки. Буш попытался представить, что могло произойти между ними, пока они наблюдали.

Итак, здесь, как и повсюду, — злоба и насилие, которые неотвязно преследуют его. Как связать это изнасилование с воспоминаниями отца о матери? Может, он вообразил все, пытаясь выплеснуть в этой истории свои вожделения, страхи и ненависть ко всему женскому? Бушу вовсе не хотелось вплетать в свой мозг новый клубок; но теперь почему-то с некоторым облегчением он узнал, что не его одного мать обделила любовью. Теперь он уже отбивался от назойливых звуков и голосов и жаждал поскорее окунуться в безмолвие далекого прошлого.

Он встал, чтобы наконец уйти; но отец тут же очнулся от дремоты.

— Люди — скоты, — сказал он. — Просто грязные животные.

Когда-то существовал негласный запрет на все споры с отцом. Но для Буша он растворялся, как и многое, во времени, когда он бродил по гулким берегам доисторических морей. Не вспомнил он о нем и теперь.

— Никогда не слышал о животных-насильниках, отец. Это уж привилегия человека! Воспроизводство оставалось самым обычным делом наряду со сном и едой — пока это было делом животных. А человек обратил его в орудие любви — и ненависти.

Отец осушил стакан, грохнул им по столу и произнес со льдинкой в голосе:

— А ты ведь этого боишься, да? Секса, я имею в виду.

— Вовсе нет, и незачем переносить свои страхи на других. Но так вполне могло случиться — вспомни, как ты всякий раз трунил надо мною, будто над ребенком, стоило мне привести девушку в дом!

— А, старик Тед, так и будешь всю жизнь иметь на меня зуб. Точь-в-точь мать.

— Но ведь сам же боишься. Боишься? Нет? Почему же тогда у меня нет ни сестер, ни братьев?

— Вопрос не ко мне.

— Ха! Ну и троица же мы — все равны, как на подбор!

— Не троица, а пара — только ты да я. Теперь. А поэтому будь ко мне снисходителен.

— Нет, все-таки троица! Лишь нечто большее, чем смерть, может избавить от воспоминаний.

— Они — все, что у меня теперь осталось, сынок, — я не могу, как ты, возвращаться в прошлое, когда захочу… У меня тут наверху еще кое-что припрятано. — Джеймс Буш встал и зашаркал вверх по темной лестнице. Буш поплелся за ним следом. Они оказались в маленькой гостиной, где изрядно попахивало сыростью.

Отец с трудом нащупал вилку и розетку электрокамина.

— У нас тут дыра в крыше. Заделали все на живую нитку — латка чуть ли не на пластыре держится. Так что поосторожней размахивай руками.

Он извлек из комода непочатую бутыль. Отец и сын уселись друг напротив друга на отсыревшие стулья — и горько улыбнулись.

— Как бы то ни было — за наше дряхлое человечество, — поднял стакан отец. И продолжил, уже глотнув и поморщившись: — Теперь вся страна — под кованым башмаком генерала Перегрина Болта. Так, диктатор средней руки, но пользуется доверием у населения. В конце концов, при нем на улицах стало спокойнее.

— Он в ладах с Институтом?

— О, Институт процветает — так говорят. Я, опять же, в эти дела не влезаю; но, кажется, его перестраивают на казарменный манер…

— Мне нужно отчитаться. Завтра и пойду.

— А ты не улепетнешь опять в прошлое? Теперь столько народу туда мотается, что дошло уже до преступлений, — это в доисторические-то времена! Двоих подстрелили на прошлой неделе в меловом — так мне сказал бакалейщик. Генерал Болт организует Полицию Прошлого, чтобы поддерживать там порядок.

— Странно, мне не приходилось видеть там преступлений. Несколько человек, разбросанных по миллионам лет, — какой вред от этого?

— Ну, ведь люди не так уж и разбросаны… Что ж, если ты не можешь не вернуться туда, мне тебя не удержать. Почему бы тебе не осесть здесь, делать свои группажи или что там еще — зарабатывать, наконец? В мастерской у тебя порядок, а жить мог бы здесь.

Буш нервно мотнул головой — задевало за живое любое упоминание о творческой работе. Наверное, лучше всего было бы сейчас завалиться спать. Хоть это-то здесь можно сделать: отца, видимо, особо не беспокоили посещениями.

Но едва краешек стакана коснулся стола, кто-то оглушительно замолотил в дверь.

— Разве там не написано: «Звоните и Проходите»?

Но отец вдруг стал бледнее виски.

— Это не пациент — так стучат только военные. Лучше спуститься и поглядеть. Пойдем, а, Тед? Наверное, за тобой. Я ничего плохого не делал. Погоди, я спрячу бутылку… Да что же это, в самом деле? Я ничего не совершил. Я и из дома-то выхожу редко…

Растерянно бормоча, он сошел вниз вслед за Бушем.

Град ударов снова обрушился на подгнившую и осевшую дверь. Буш снял щеколду и распахнул ее. Двое шлемоголовых, вооруженных до зубов, отскочили в сторону, и вид у них был весьма недружелюбный. Зарешеченный фургончик злобно тарахтел на улице, поджидая их с добычей.

— Эдвард Лоунсдейл Буш?

— Я самый. Что вам угодно?

— Вы не подали отчет в Институт Уинлока, самовольно продлив срок пребывания в Странствии. Такое чревато неприятностями — и мы их вам устроим, будьте покойны. А сейчас — марш в фургон!

— Эй, послушайте, сержант! Я как раз иду в Институт.

— В таком случае вы здорово сократили себе путь, а? Эй, вы кого пытаетесь провести? Глушит виски бутылками и решил, что я за ярд запаха не чую. Поторапливайтесь, все равно ведь в компанию не пригласите.

Буш в отчаянии хлопнул себя по карману.

— Вот все мои записи! Я как раз…

— Без фокусов! А то пришьем дело о неподчинении властям и государственной измене — мигом окажетесь по какую не надо сторону Поля Казней. Марш, кому говорят!

Буш обреченно оглянулся, но отца не увидел — тот под шумок нырнул в темень. Шлемоголовые эскортировали Буша к машине по дорожке вдоль стены — описанная отцом сцена тут же возникла в памяти, — турнули вовнутрь и с лязгом захлопнули дверцы. Фургон дал газу и тронулся с места.