В марте погода ломается быстро. Морозит, морозит — и вдруг напахнёт весной. Тишка выскочил утром на улицу и не поверил глазам: началась оттепель, оттаявшие стволы сосен и лип почернели, как обгоревшие. Полозницы на дороге сделались скользкими: ступишь на них — и из-под ног будто доску выдернут, на который-нибудь бок, но обязательно шмякнешься. Тишка раза три упал, пока бежал к Серёжке Дресвянину. А выходит, и торопился зря: Серёжки дома не оказалось, до сих пор из школы не приходил, не после же уроков его оставили: у Серёжки с успеваемостью провалов никогда не было. Значит, пионерский сбор или классное собрание проводят…

Стал подниматься в гору — Люська Киселёва идёт. Уж как не хотелось Тишке встречаться с этой тарахтелкой, она тут как тут. Был бы наст крепкий, Тишка б Люську стороной обошёл, но ведь с дороги и шагу не сделаешь: утонешь в снегу. Киселёва издали узнала Тишку, замахала рукой:

— Тиш! Тиш! Слушай-ка, что скажу! — словно чувствовала, что Тишке охота с ней разминуться. Даже впритрус пустилась.

— Ну? Чего? — набычившись, спросил Тишка, когда Киселёва поравнялась с ним.

— Ой, Тиша! — не могла схватить Люська дыхание. — Ты же такой наивный человек, ты ничего не знаешь.

— Зато ты у нас не наивная, — не прятал Тишка своего недружелюбия к ней.

Ведь если б не Люська, никто бы и не знал об учебниках по географии. А она к учебникам-то ещё и рюкзак приплела: уж будто Тишкой всё решено было — нагрузить рюкзак хозяйственным мылом, сухарями, спичками (о мыле у него и мысли не возникало!), нагрузить и не сегодня завтра прямым ходом двинуть к Луису Корвалану в Чили. Была бы Люська мальчишкой, проучил бы он её за длинный язык. И ещё бы за чужие стихи добавил. А тут и пальцем не тронешь, пригрозишь только, так и то к Марии Прокопьевне жаловаться бежит. Удивительно, как её Мария Прокопьевна терпит. Сама же на уроках твердит: «Ябедничать плохо, сплетничать нехорошо» — и сама же Люську к себе приваживает, всю её болтовню на веру берёт.

— Тиша, — сказала Люська печальным голосом, — я знаю, что ты в последнее время плохо стал ко мне относиться…

В последнее время… Во-о даёт! Да Тишка, как и себя помнит, Люську всегда недолюбливал.

— Так… А дальше чего? — спросил он с вызовом.

— Ты напрасно на меня обижаешься, — вздохнула Люська. — Я на тебя не ябедничала, я с Марией Прокопьевной о тебе советовалась.

— Да кто ты такая, чтобы обо мне советоваться? — вскипел Тишка. — Ты бы лучше о Лене Сомовой посоветовалась…

Люська покраснела, но сделала непроницаемый вид.

— Я твой школьный товарищ, — сказала она.

— О! Видали? — Тишка обернулся вокруг, словно ища свидетелей. — Она мой товарищ… Видали такую!

Тишка рванулся было уйти… Но Люська непритворно вздохнула и сказала:

— Ругайся, ругайся, я на тебя обижаться не буду. — Она шмыгнула носом.

Да была нужда с такой носопыркой ругаться. Тишка, как ни муторно на душе, а сдержит себя.

— Тиша, я всё-таки должна сказать тебе всё. — Люська устремила на него напористо-принципиальный взгляд, и он подумал, что Люська станет каяться о стихах, она снова шмыгнула носом: — Ты, Тиша, очень наивный человек… Твои намерения добрые, но очень наивные.

Что-то неуловимо знакомое почувствовалось в её словах.

— Тиша, ты разве не знал, что твоя посылка не дойдёт до Чили? — Люська недоуменно пожала плечами и, не дожидаясь от Тишки ни ответов, ни вздохов, ни вопросов, объяснила своё недоумение. — Даже родственники не могут письма передать Корвалану… Три первых месяца они даже не знали, где он, что с ним случилось. А ты — посылку…

Так не Люськины же это слова-то! Не её выводы! Это же Мария Прокопьевна, наверное, говорила, а Люська подаёт дело так, будто она такая умная, будто она сама до таких мыслей дошла. Ну, Лиса Патрикеевна, ну, плутовка!

— Ты бы, Люська, лучше свои стихи писала, — сказал он, надавив на слово «свои».

Она встрепенулась, заскребла ножкой снег.

— И ты уже знаешь? — спросила она виноватым голосом.

— А то нет, — упивался Тишка её растерянностью. Люська Киселёва — и потупивши глаза перед кем-то стоит? Да такого не может быть! Молодец Серёжка, поставил-таки эту задаваку на место.

Люська перестала скрести ногой снег, подождала, не скажет ли Тишка чего-то ещё, и подняла лучисто-ясные, без единой слезинки глаза.

— Но меня же простили уже, — покаянно сказала она.

А Тишка-то видел, она не каялась, она обманывала.

— Кто простил? — спросил он строго.

— А и Пётр Ефимович говорил: понимаю, говорит, ты сделала это из добрых намерений… Я же школу нашу воодушевляла.

— Ага, чужими стихотворениями.

— Вот человек! — непритворно всплеснула руками Люська. — А со сцены читают чьи? Не свои же читают, тоже чужие. — Она вознесла руки к небу: — «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты…» — это что? Алик Макаров написал? А выйдет такой важный, руки в бока упрёт, глаза закатит: «… как божество, как вдохновенье, как гений чистой кра-соты».

У неё получилось очень похоже на Алика, Тишка даже уголками губ улыбнулся, но, чтобы Люська не заметила этого, прикрыл рот рукой, будто под носом вытирает.

— Ну, вот видишь, молчишь? — торжествовала Люська.

Тишка задумался: он и сам на празднике книги рассказывал чьё-то стихотворение про литературных героев. Так он же ни перед кем и не хвастался, что сам написал. Люська пытливо посмотрела на него и догадалась, о чём он думает.

— Тишенька, да разве я для себя это делала? — танцевала она перед ним. — Ну, подписала бы я Леной Сомовой, вы бы и читать не стали. Не стали бы ведь? — допытывалась она.

Тишка вынужден был кивнуть головой.

— Ну, вот… — торжествовала Люська. — А тут — ох, ах, вся школа сбежалась, все наизусть учат…

— Это, Люська, нехорошо, — набычился Тишка.

— Почему нехорошо-то? Алику Макарову со сцены читать хорошо, а мне в стенгазету писать — нехорошо?

— Про Алика Макарова объявляют, — нашёлся Тишка. — «Стихотворение такого-то писателя декламирует Алик Макаров…»

Люська прикусила язык и долго молчала.

— Ну, не всегда и объявляют, — наконец сказала она.

— Люська, это нехорошо, — твёрдым голосом повторил Тишка.

Люська снова заскребла валенком снег.

— Я понимаю, Тиша, — созналась она. — Но я думала, так лучше.

— Ну да, лучше, — передразнил Тишка. — А вот послал бы Серёжка Дресвянин твои стихотворения в «Пионерскую правду» — лучше было бы?

— Тиша, да я же покаялась… Я же и не спорю с тобой, — Люська даже отвернулась, провела рукавом под глазами: то ли притворилась, то ли и на самом деле слёзы вытерла.

— Каяться надо перед всеми, кто читал.

— Да ты что? — обернулась она, и Тишка увидел, что лицо у неё и в самом деле зарёванное. — И так уже подхихикивают.

Тишке сделалось жалко её:

— Да кто подхихикивает? Мы с Серёжкой не сказывали никому.

— И не сказывайте, Тиша! Не сказывайте! Я клянусь, что ни одного стихотворения ни у кого не спишу больше.

Она умоляюще смотрела на Тишку уже высохшими, без слёз, глазами.

— Ну ладно, — неопределённо сказал Тишка, ничего не обещая ей: Серёжка разоблачил её, он пусть и решает, как быть. — Ты Марии-то Прокопьевне признавалась? — всё же спросил он.

— А что? Надо? — захлопала Люська ресницами. — Я пока только Петру Ефимовичу… Он стенгазету выпускает… Просил новые стихи… Я ему и призналась.

Люська глубоко вздохнула.

— Тиша, только вы никому не говорите, — прижала она руки к сердцу, — я и так переживаю… Как и ты, Корвалану хотела помочь.

— Да уж чего ты хотела помочь? — пренебрежительно махнул рукой Тишка.

— Хотела. — Глаза у Люськи округлились, сделались большими, как чайные блюдца. — Хотела, Тиша. Только у меня получилось плохо, — она снова вздохнула.

— Ну, зато не наивно… — напомнил ей Тишка начало разговора.

Она стрельнула в него глазами:

— Ты обиделся? Да? За «наивного» обиделся?

— Да не обиделся… А только ты ничего про Корвалана не знаешь… У родственников, говоришь, письма не пропускают…

— Не пропускают, Тиша! Это точно.

— Не знаешь, так помолчи, — остановил он Люську. — Посылки даже через Красный Крест ходят.

Тишка! Так не к нему же, а вообще в Чили… От нас… Из других государств тоже…

Тут Тишка, возможно, попал и впросак. Он Серёжкины объяснения слушал тогда не очень внимательно.

— Ну, а сын Альберто с ним в концлагере виделся? Его пропустили? — настаивал он.

Но Люська не так-то проста.

— Тиша, — удивилась она. — Так ты разве не знаешь, каких это стоило трудов? Сколько добивались, чтоб эту встречу разрешили?

Нет, её в угол не загонишь. Уж точно, что ничего не знает о сыне Альберто, а вывернулась. Но Люська, словно прочитав его сомнения, сказала:

— Альберто в прошлом году умер в Болгарии…

Выходит, и вправду знает…

Они постояли молча: разговор соскользнул на печальную ноту, и эта нота требовала, чтобы после неё установилась тишина.

Тишка отвернулся от Люськи, перевёл взгляд на берёзу, стоявшую под окнами Люськиного дома, и его передёрнуло от оторопи: у берёзы когда-то (может быть, не один год назад) отпал сук, вылом уже затянуло чёрным, как чага, наплывом, но сейчас, в оттепель, из старой раны, будто кровь, выступала ржавчина и рваным подтёком расползалась по белой коре.

Тиша, — прервала молчание Люська, не заметившая на берёзе кровоточившей раны. — Ты, конечно, поступил благородно. Я тобой восхищаюсь, — и она завистливо вздохнула.

Тишка растерялся от неожиданного признания. Вот уж никогда б не подумал, что Люська может кого-то ставить выше себя.

— Хотя, конечно, ты очень наивный, — не преминула добавить она и спохватилась: — Только ты не обижайся, пожалуйста. Ты мне правду, и я тебе правду.

— А я и не обижаюсь, с чего ты взяла…

Люська в какой уже раз вздохнула:

— Если бы ты заранее посоветовался со мной, я бы тебя плохому не научила.

— Да чего я такого плохого сделал?

— Нет, нет… Что ты, — испуганно затараторила Люська. — Я и не говорю, что ты плохо сделал. Я же, наоборот, сказала: завидую тебе… Но если бы ты посоветовался…

И опять двадцать пять…

— Если бы да кабы, — передразнил её Тишка. — Если бы ты не была трещоткой, может, по-другому бы всё и сложилось…

— Убежал бы? Да? — замирая, спросила Люська. Она уже забыла о своих грехах и была прежней Люськой, той Люськой, которая в любых словах ищет потайной смысл. — Убежал бы? Да?

Тишка ничего ей не ответил. А Люська, то ли опомнившись, освободившись от зуда любопытства, то ли уж она по натуре такой человек, опять обрела наставнический тон.

— Ну, не наивный ли ты человек… — сказала она удивлённо. — В Чили собрался бежать…

— Да кто тебе сказал, что собрался?

— Ой, Тиша, я, смотри, очень догадливая. — Люська хитровато прищурилась: — Кто меня обманет, тот двух дней не проживёт…

Расхвасталась — и не удержать. Забыла уже и стихи, и слёзы.

Лучше наивным быть, чем таким забывчивым и хвастливым.

— Чего-то не видно, чтобы в Полежаеве из-за тебя умирали, — сказал Тишка.

— Значит, никому обмануть меня не удалось, — засмеялась Люська и опять добавила: — Ну, Тишка, ты и наивный же…

Тишка нахмурился: не хватит ли лясы точить? Раскудахталась курицей: «наивный», «наивный»… Каялась бы лучше сама, а не других учила…

— Знаешь, Люська, — заявил он решительно, — мне дрова надо колоть! Некогда тут с тобой прохлаждаться.

Люська опять пожала плечами:

— Ну, и иди… Но я же тебе не сказала самого главного-то.

Это ж надо… Целых полчаса воду в стуле толкли, а главного сказать ей времени не хватило. Вот женщины!

— Ну? Чего?

Люська заговорщицки оглянулась, перешла на шёпот:

— Только ты пока никому не говори. — Она удостоверилась, что подслушивать их некому, и выпалила: — Всей школой дрова будем пилить! Для чилийских детей деньги пойдём зарабатывать.

Эк, удивила, а то Тишка не знал ничего. Да ему Серёга в субботу после уроков уже говорил, что рисовал для стенгазеты заголовок «Поможем Чили!». Правда, он не знал, чем помогать будем, но ясно же было, чем ещё школьники могут зимой помочь? Собирать золу и куриный помёт для колхоза, пилить дрова, сдавать макулатуру — только так и можно заработать деньги.

А Люська прямо-таки лучилась: она первая узнала! А может, и круче возьмёт: она, мол, мысль подала?

Нет, потупила глазки:

— С твоей посылки всё началось. — И опять залучилась.

— А может, с твоих стишков? — вернул её Тишка на грешную землю.

Люська нахмурилась.

— Ты, Соколов, очень злопамятный, — сказала она и захлюпала носом.

Тишке сделалось неловко и стало жалко её.

— Да ладно уж, чего там… — промямлил он.

И Люська как-то сразу взорлила:

— Я тебя, Тиша, прощаю… Нам делить нечего.

Она свернула с дороги на свою тропку и уже от крыльца крикнула:

— На завтра сбор дружины назначен… О помощи Чили…

«Вот, наверно, жалеет, что не придётся на сборе чужие стихотворения читать», — подумал о ней Тишка и осудил себя, что был с Люськой не очень твёрд.

Документы, письма, свидетельства очевидцев

«Очередная попытка сфабриковать лживое обвинение в государственной измене против Луиса Корвалана и его товарищей провалилась. Судебный фарс, назначенный на 22 марта 1976 года, не состоялся».

Из газет.

«О, родина, ты ранена, но никогда не будешь побеждённой».

Пабло Неруда, поэт.