Площадь Святого Марка — это лицо Нью-Йорка. Она расположена в бывшем гетто, на месте когда-то процветавшей колоритной еврейской общины. Евреи все еще жили в этом районе, но, кроме них, здесь поселились теперь поляки, украинцы, итальянцы и еще Бог весть сколько других народов. Пьяницы жили здесь потому, что поблизости было полно дешевых баров. Художники — потому что площадь Святого Марка относится к Ист-Виллиджу — самому дешевому району богемы. Здесь жили одиночки и сумасшедшие, старые и молодые, мелкие буржуа и индивидуалисты, бородатые хиппи и бородатые хасиды, черные, белые, желтые и коричневые. И все соседствовали друг с другом относительно мирно.

В любом квартале между Третьей авеню и авеню «А» можно было найти мирно существующие друг с другом польский зал для собраний, православную церковь, итальянское кафе, португальский винный погребок и еврейскую закусочную. Были там убогие домишки обывателей, скверные гостиницы, дома с апартаментами и швейцарами и пришедшие в упадок большие многоквартирные коробки, пивные для рабочих с плевательницами и опилками на полу, кофейни и три заведения, где из-под прилавка можно было купить марихуану.

В настоящее время площадь Святого Марка стала раем для хиппи и торговцев наркотиками. Ведь на площади теперь каждый день происходил карнавал. Это не могло остаться без последствий. Площадь Святого Марка превратилась как бы в город, где жизнь покатилась колесом, и никто не мог сказать, что с ним будет завтра.

Под внешней безмятежностью скрывались старые дома и бары гетто, предлагая пристанище людям вроде Сэмми Вайса, людям, которые никогда не знали чувства безопасности, которые признавали только дармовой доллар, за который не нужно мучиться.

Комната Вайса находилась на третьем этаже, в конце коридора, и была не заперта. Я осторожно вошел. Комната была пуста. Отвратительная мебель, непременная печка и продавленная кровать придавали ей нежилой вид. В единственном шкафу висел костюм и пара брюк, внизу стояла пара поношенных ботинок. В комоде лежали нижнее белье, носки и странный предмет, очевидно, старый мужской корсет. И еще две чистые рубашки с перелицованными воротничками.

Будни всех мужчин, будь то игрок или король, выглядят довольно схоже. Я, как наяву, видел перед собой Вайса, как он в своей комнате перелицовывает воротнички и надеется, что корсет превратит его в стройного молодого человека, а потом капитулирует и оставляет брюхо висеть мешком. Моего Вайса, толстяка с засаленным меховым воротником, любителя широких жестов.

Я не нашел ничего, кроме следов жалкого, пустого существования. Между этой комнатой и Нортчестером лежало всего пятьдесят километров, но трудно было представить себе, что и здесь, и там жили особи одного и того же вида.

Услышав, как открылась дверь, я оглянулся и увидел входящего мужчину. Мужчину в сером, рослого и стройного, который прислонился к косяку двери.

— Хэлло, Форчун!

На нем было серое кашемировое пальто и серебристо-серые перчатки, а серые брюки с отутюженными складками спускались на блестящие черные туфли. Его серая шляпа сидела немного набекрень, а на моложавом лице проступало недоверие, которое он никак не мог скрыть. Из этого оставалось сделать только один вывод — это был человек, который жил своим умом и своей хитростью, для которого одежда, удовольствия и лучшие рестораны были не придачей к жизни, а самой жизнью. Одним словом — мошенник.

— Отчего вы так зарываетесь, Форчун?

— Искать Вайса означает зарываться?

— Спешить, я бы сказал.

— Вы Пол Барон?

У него была странная привычка пристально смотреть в одну точку на дальней стене. Он посмотрел туда и кивнул.

— Я Пол Барон. А вы на моем пути, Форчун.

— Этого достаточно, чтобы столкнуть под поезд?

Взгляд Барона переместился к потолку.

— Это безумие, согласен. Внезапный порыв. Вы наверняка знаете, как это бывает. Мгновенное движение души…

— К чему этот вздор? — спросил я и сделал несколько шагов к нему. — Хотите заткнуть рот Сэмми, пока он не повесил на вас убийство Редфорда?

Думаю, я пошел на него, чтобы показать, что не испытываю страха. Если это и было причиной, то получилось отлично, только не с тем результатом, которого я ожидал.

Барон бросил:

— Лео!

И в дверном проеме появился Лео. Коренастый широкоплечий здоровяк с огромными свисающими руками и крестцом, как у буйвола. Он ввалился в комнату на коротких прямых ногах, которые, казалось, не сгибались в коленях, и уставился на меня без всякого выражения. Барон, между тем, заинтересовался каким-то мятном на противоположной стене.

— Теперь слушайте меня внимательно, Дэнни-бой, и потом сразу же забудьте то, что услышали. Один человек был должен мне деньги. Я очень уживчивый человек, но люблю получать то, что принадлежит мне. Этот человек не мог уплатить, но у него был дядя, который уплатить мог. Я послал Сэмми Вайса получить деньги. Вайс мои деньги получил, но я — нет. Я все еще их не получил. Но очень хочу получить.

Барон умолк, как бы давая время утвердиться его мысли в моем сознании. Я же слышал лишь шумное дыхание буйвола Лео.

Я сказал:

— Это смешно, но мне трудно поверить, что у Вайса хватило нервов пытаться вас обмануть.

Барон вздохнул.

— Попробуем еще раз, о’кей? Я послал Вайса получить мои деньги. Полагаю, что-то вышло не так, Сэмми испугался и убил Редфорда. Что мне совершенно безразлично. Но, видимо, Сэмми посчитал, что ему лучше всего скрыться с двадцатью пятью тысячами долларов. Это мне не безразлично. Что касается меня, вы можете спокойно защищать Вайса от обвинения в убийстве, но только когда я получу свои деньги. А в данный момент мне необходимо его выследить. Ясно?

— Деньги эти служат частью доказательства в деле об убийстве, Барон.

— Верно. Потому я и хочу получить их прежде, чем кто-нибудь найдет Вайса. Я как раз делаю Сэмми одолжение — денег они при нем не найдут.

— Вы уверены, что деньги сейчас у него?

Он впервые посмотрел прямо на меня. Его глаза были такими же серыми, как и все остальное. Глаза дикаря под внешним лоском.

— У вас слабая голова, Форчун. Упрямая слабая голова. Лео!

Прежде чем я успел о чем-то подумать, буйвол атаковал. Он оказался у меня за спиной, захватив одной рукой мою единственную руку, а другой зажав меня за шею. Шея у меня отнюдь не тонкая, но рука Лео держала ее, как рукоятку трости.

Барон подошел поближе, доставая из кармана шприц для инъекций. Лео держал меня, как в смирительной рубашке. И брал Лео не только силой мускулов. Он держал меня так, что при малейшем движении моя рука или даже шея были бы сломаны.

Я смотрел на шприц и спрашивал себя, не пришел ли мой последний час. А последнего часа я не хотел. Ни теперь, ни когда-нибудь. Но я ничего не мог поделать. У меня не было никаких шансов.

— Расслабься, Дэнни-бой, — сказал Барон.

Он закатал мой рукав и ввел иглу мне в вену. Ухмыльнулся в лицо и помассировал мою руку. Я ждал. Хватка Лео не ослабевала. Через некоторое время я почувствовал, как навалилась усталость. Я надеялся, что это была усталость.

Когда мои колени подогнулись, Лео поднял меня и положил на кровать. Я приподнялся и ударил по тени. Но ударил в воздух. Что-то швырнуло меня плашмя обратно на кровать. Лео стоял прямо надо мной. Потом отвесил мне оплеуху и ушел. Он не вымолвил ни слова. Возможно, не знал, как это делается.

Я надеялся, что это был сон.

Я лежал в тусклом свете на чем-то плоском. Высоко вверху, на серой стене я увидел окно. За окном было темно. За окном с решеткой. Я обнаружил умывальник и клозет. И только три стены. Четвертая состояла из вертикальных железных прутьев.

Я сел. Потом встал. Мои ноги подкашивались. Мне очень хотелось знать, чем Барон меня накачал. Похоже, что это был морфий. Я не хотел думать о том, почему то должен быть морфий. Я снова сел, чтобы дать отдохнуть ногам и прояснить голову. Камера выглядела, как в полицейском участке. Мне хотелось курить. У меня ничего не было. Люди в других камерах услышали, как я ворочаюсь.

— Эй, наркоман, мы тебя повесим.

За свою жизнь я привык расхаживать взад-вперед. Но пока я сопротивлялся. Ни при каких обстоятельствах не следует начинать метаться по камере. Каждая минута тогда покажется часом. Вместо этого нужно лечь и о чем-нибудь думать, думать со всеми мельчайшими подробностями, например, о пешей прогулке через город, шаг за шагом.

— Эй, дерьмо, наркоман, ты слышишь?

Каждый человек должен что-то или кого-то ненавидеть. Но обращение доказывало лишь, что меня нашли в постели Вайса со шприцем и всеми причиндалами. В одной из камер мужчина начал насвистывать пронзительно и фальшиво.

— Заткни глотку!.. Прекрати, черт побери!

Где-то кто-то начал плакать. Я задал себе вопрос, насколько серьезно подставил меня Барон. Не убил меня он только потому, что слишком велик был риск. Столкнуть под поезд — это одно дело, а убийство в доме, где Барона знали, — совсем другое.

Свистун не замолкал. Участковый детектив Фридман оказался у двери моей камеры прежде, чем я услышал его приближение.

— Теперь это всерьез, Форчун.

— Я не наркоман. И вы это знаете. Меня подставили.

— Мы нашли вас с комплектом принадлежностей, и накачанным морфием по уши. Этого нам достаточно. Где Сэмми Вайс?

— Я не знаю.

— Укрывательство беглеца — солидный пункт обвинения.

— Но не попытка его найти.

— Не изображайте из себя супермена. Говорите, где Вайс.

— С вечера понедельника я его больше не видел. Я тогда его выставил, сказав, что он должен явиться к вам. Только, полагаю, у него были свои соображения.

— Вы отказались от его денег?

— У него вовсе не было денег. Он был пуст.

— Он сказал вам об этом?

— Да. У Вайса всегда пусто в карманах.

— Вы считаете, и сейчас тоже?

Что я мог ответить? Я сам не знал, верю ли я, что Вайс был на мели, или нет. Складывалось впечатление, что ему было что скрывать.

— Где он, Форчун?

— Я действительно не знаю. И, находясь здесь, вряд ли узнаю.

Фридман некоторое время молча изучал меня, прежде чем повернуться и исчезнуть. Кулаки он в ход не пустил. Или он был убежден, что обвинение в употреблении наркотиков невозможно опровергнуть и я скоро сознаюсь, или имел сверху указание меня не трогать.

Долгое время я обдумывал обе возможности. Спал я немного. Ко мне никто даже не приближался. Фальшивый свист не прекращался. Вокруг кряхтели, кашляли и жаловались на судьбу. Ночь была долгой.

Разбудили нас рано. Мы смогли причесаться и умыться, кое-как поели, а затем погрузились в «черный ворон». Автомобиль повез нас по колючему морозу через серый утренний город. Мы прижались друг к другу, откашливались, харкали и плевали… Уже после первой ночи в заключении больше не думаешь о себе «я», а только «мы».

На Центр-стрит нас спешно провели в управление, как будто опасаясь, что наша кучка пьяниц, городских нищих и мелких воришек отважится на отчаянный побег, для чего у каждой машины стояла охрана с автоматами. Потом мы ждали в загоне позади помоста, на котором должны были подвергнуться опознанию. Никто не разговаривал. Для участковых детективов, которым пришлось ехать с нами, эта процедура рано по утрам была пренеприятным занятием. Для нас, заключенных, это был последний момент надежды, последний шанс.

Девяносто процентов задержанных за день — мелкие рецидивисты. Они уже имели первые приводы и судимости, знали заранее, что их ожидает. Они могли предсказать решение, размер штрафа, точный момент, когда они предстанут перед судьей. Некоторая неопределенность оставалась только при проведении опознания, здесь они еще могли надеяться быть выпущенными на свободу, иметь возможность прожить, как свободные люди, еще один день. И когда их вызывали, они преодолевали четыре ступени к помосту, волнуясь, с глазами, полными надежды. Для девяноста девяти из ста надежда была слабой.

Когда подошла моя очередь, Фридман подтолкнул меня вверх через ступени. Я стоял под ярким светом лампы в свой полный рост метр семьдесят пять по измерителю. Отвратительная процедура. Никогда не знаешь, как действуешь на других людей, но на таком помосте убеждаешься, что тебя можно заподозрить в любом мыслимом преступлении.

— Этот человек — Дэниэль Форчун, — объявил кто-то.

Я узнал голос. Это был капитан Гаццо.