Однако я и теперь уверен, что я в точности передаю рассказ сидевшего у нас мужика.

1955-1965

Над Ялтой высится холм. Это такой округлый горб за спиной Ялты, в самое последнее время засаженный кипарисами и молодыми дубками. Раньше его называли Дарсаном, а теперь построили ресторан, высокие колонны покрыли крышей, и назвали Горкой.

Должен сказать вам, что Ялта так же лепится вокруг своего холма, как Афины вокруг Акрополя... Я всегда об этом говорил, а теперь подумал вот о чем. Не только Афины похожи на Крым, но и весь полуостров Пелопоннесский — на Крымский. И Крым и Пелопоннес, на этом материке, как два пальца... Два отростка, выставленных и море, совсем одинаковые. Но — сразу же за Пелопоннесом следуют Апеннины... И тут я понял: и Апеннины, и Крым, и Пелопоннес, это как пальцы одной руки. Только итальянский побольше, поменьше греческий. А Крым — вовсе маленький. И тут мне все стало ясно. Европа — это рука, ладонь раскрытая... Пять пальцев. Рука человека с пятью ее растопыренными пальцами... Теперь, когда это путешествие состоялось, я могу подтвердить, что это так. Ютландский полуостров — большой палец ее, Пиренеи — указательный, Апеннины — средний, Пелопоннес — безымянный...

Маленький мизинец-пальчик — это Крым мой. Рука человека, повернутая ладонью вверх.

Я предпринял это путешествие из Крыма, с маленького пальчика, и приехал в Ленинград, откуда и выходила «Победа», и отправился вокруг пальцев этой растопыренной руки...

Я написал даже не о каждом их этих пальчиков.

ПТИЦА

Яраспахнул дверь, и разом ветер и вода ударили мне в лицо.

Яне моряк, поэтому не берусь судить о шторме, о его силе. Во всяком случае, была непогода. Накатывавшиеся на корабль валы приподымали корабль на себе. Ветер гудел в снастях, и кривые, быстрые, скручивающиеся струи дождя тотчас же полились по плечам и спине...

Ни одного человека не было на палубе.

С кормы тоже до меня доносились удары, слышался плеск. Там что-то ухало и раскачивалось.

Невозможно никак было понять, откуда дул этот косой пронизывающий ветер. Он не дул, а кружил. Сразу и ветер, и дождь, и внизу, за бортом, над палубой — падающие, летящие брызги летящих во все стороны, разбивающихся волн.

Сырой, холодный ветер Атлантики...

Уже не пряча лица от дождя и ветра, заботясь только, чтобы самого не смыло и не унесло в море, я направился на корму, откуда неслись эти грохочущие удары и хлюпанье. На мне был мой старый дождевик — прорезиненный, непроницаемый для воды плащ...

Но лучше бы мне сюда не ходить. Ветер тут дул уже со всех четырех сторон, неизвестно откуда он дул. Нужно было все время держаться за что-нибудь... Потоки воды обрушивались теперь не только сверху; дождь, хотя и был он частым, но был мелкий, и только из-за одного ветра свергался он не дождем, а струями. Будто лил не с неба, а из трубы или рукомойника.

Едва только я сюда добрался, как вновь раздался удар, сильный, наподобие пушечного выстрела. Яуспел отскочить, но все-таки меня окатило, обдав с головы до ног. Это — из плавательного бассейна забыли спустить воду... И теперь при каждом толчке, который получало судно, она с гулом взлетала вверх, ударяла о стенки и выхлестывалась, раскатываясь по гладкому настилу палубы.

Спасаясь от воды, я вскочил на возвышение, на какой-то ларь и схватился за слабенькую, тоненькую какую-то мачту... По-видимому за флагшток. Мне было все равно, за что хвататься.

Вихреобразный, кружащий у меня над головой циклон, свивая эти холодные струи, спускал их мне за порот... Странное ощущение. Как если бы тебя толкнули под водосточную трубу.

М даже не отворачивался, не уклонялся: вода текла уже мне под рубаху, и холодные острые струйки попадали в лицо...

В море было безлюдно: нигде ни дымка, ни мачты. Да и видимость была плохая... Еще вчера, хотя вчера погода была хорошей, не видел я ни островка, ни мыса. Ни рыб, пи дельфина. Никаких признаков берега.

Яуже подумал, мы выходим в открытый океан...

А тут еще этот шторм. И вода, и ветер, и эти волны, и горы дождя пополам с ветром... Вода, летящая через всю палубу.

Но, может быть, все это видел только я, нечаянно вылезший сюда наверх в этот ранний час. Скорее всего, обо всем, что делалось в это время здесь, на палубе, вовсе не догадывались пассажиры, сидящие в теплом чреве корабля. Как не догадывались и мои товарищи, живущие со мной в одной каюте. Когда я выходил, они говорили про какие-то свои дела.

Нелегко было бы сейчас их вытянуть наверх, на эту скользкую, мокрую, исхлестанную ветром палубу, оттуда, из уютных, теплых отсеков. И я бы тоже не мог на ней появиться, если бы не этот фронтовой мой плащ. Резиновый, блестящий, совершенно не пропускающий воду, похожий на гладкую дельфинью тушу, немецкий трофейный плащ.

Неудивительно, что один я вышел поглядеть, что делается теперь в море,— в то время как другие все сидели в каютах или лежали на койках, под одеялами... Ябы тоже не вышел, но уж очень я боялся пропустить что-нибудь интересное. Тем только все и объясняется.

Ястоял и выжидал момент, когда мог бы обогнуть хлюпающий бассейн, и думал только, как побыстрее попасть в каюту. Плащ был короткий, и коленки у меня давно были мокрые.

Ядержался за штангу и собрался перебежать расстояние до двери, ведущей в пассажирский отсек. В этот именно момент налетел вихрь, и одновременно с этим новым сильным порывом-рывком ветра я почувствовал, как кто-то больно ударил меня в плечо и затылок. Яиспугался, и отскочил, и сразу схватился зато место, куда меня ударили. Ятотчас почувствовал у себя под рукой что-то крепкое, вцепившееся в плечо... Какой-то ком — плотный и теплый.

Даже не в плечо, а в шею и волосы.

Яс трудом отодрал это от себя и стал рассматривать то, что оказалось у меня в руках, что-то белое с сизым... Какой-то рассыпающийся, ни на что не похожий мокрый взъерошенный ком, растрепанные, торчащие во все стороны перья.

Схватившись за это обеими руками, еще сам не веря, не понимая, как надо держать, я приблизил к глазам и увидел в своих руках совсем уж что-то странное — чьи-то поднятые вверх лапы. Снизу, из- под большого пальца моего, глядел теплый живой зрачок.

Яперевернул то, что держал в руках, только теперь сообразив, что держу я неправильно, и, взяв этот комок как следует, сжав его сильнее, я заглянул вниз, на лапы. Мне показалось, когда еще лапы эти были вверху, что на одной лапе был какой-то предмет, что-то круглое, тускло светящееся.

Янагнулся взглянуть на ту лапу.

Да, действительно. Кольцо. Даже надпись. Яповернул широкий светлый ободок вокруг чешуйчатой темной лапки. «Г отланд».

«С Готланда...» — мелькнуло у меня в голове... Мы проходили как раз близко от этой земли — острова,

принадлежащего Швеции.

Я так и подумал, что, должно быть, это с тех островов, оттуда, должно быть, улетел он. Только накануне было сообщение в газете. Полигон там собирались открыть... Ах, это не на Готланде, я спутал,— на Гельголанде! Но — повсюду сейчас стреляют...

Я опять спохватился, увидев, что я все еще крепко сжимаю в руках птицу. Я думал, она улетит. Понемножку я освободил ей голову, а потом, посадив на рукав, совсем снял с нее руку... Она лепилась, прижималась ко мне, и я сообразил, что она никуда не улетит, потому что лететь ей некуда. Что я сам ей куда менее страшен, чем бушующий вокруг, разъяренный живой океан...

Чтобы нам не быть смытыми, я держался за все, что попадалось на пути, и достиг двери салона. Вода, ударив о стенки бассейна, нахлестнула еще раз... Наконец мы добрались. И сразу—как только закрыл я за собой дверь — стало тихо, гул в ушах прекратился.

Спустившись вниз по железной лесенке, пройдя полутемный коридор, я вбежал в каюту.

Каюта у нас была тесная, узенькая, но помещалось в ней нас четверо. Каюта на четыре лежака. Ныл в ней еще небольшой шаткий столик и маленькая приставная лестница-стромяночка, чтобы взбираться наверх. Тому, чья постель была на втором этаже. И еще: маленькое круглое окошечко иллюминатора, которое плохо закрывалось или мы не умели его закрывать, поэтому в каюте у нас все время была вода.

А пароход наш — вернее, теплоход — был большой. Принадлежал он Германии и считался собственным судном Гитлера. Теперь он был сильно переделан, перестроен.

Вчера мы стояли в Стокгольме. Из Стокгольма мы отправлялись уже; поздно, ночью, и, не дождавшись, пока отойдем, легли спать. Ночь всю мы были и открытом море, и сегодняшнее утро гоже. На все время не показалось ни одного островка, да и пароходов встречных тоже больше уже не попадалось...

Мои товарищи, когда я вошел в каюту, не знали, что такое я им принес. Пока я стаскивал с себя плащ, я рассказывал, откуда взялся в нашей каюте столь неожиданный гость...

Один из моих товарищей, татарин из Казани, впервые ехавший смотреть Европу и впервые путешествующий теплоходом в море, обеими руками держал птицу и с удивлением поворачивал ее из стороны в сторону, рассматривая это не просохшее еще, пестрое, пестро-пернатое — необычное

— топорщащееся создание.

Так ее растеребило, бедную, что нельзя было понять, что это такое в руках. Какой-то пук перьев!

— Ты посмотри,— сказал я, укрывшись за шкафом и надевая на себя что посуше.— Я там кольцо видел...

Но он не мог найти никакого кольца, и, пока сообразил, где что надо искать, я развесил мокрые штаны и рубаху, отобрал у него мою птицу и, прижав к себе к коленям, положил ее на бок. Повертывая довольно свободно посаженное на лапке толстое алюминиевое кольцо, я наконец разобрал эту надпись. «Holland».

Почему вначале прочел я по-другому? Откуда взял я, что это Готланд? Ясно же, кажется, тут сказано — «Hoi — land». И я знаю, что это такое. Это— Голландия. Нидерланды! Низкая земля, страна, лежащая ниже уровня моря... Я еще это в школе, в младшем классе, знал. Мы читали — в первой еще книге — о голландском мальчике, который спас свою родину. Этот паренек, увидав дырочку, через которую сочилась вода в плотине, отделяющей страну от моря, заткнул ее пальцем. И так, весь посинев, он держал и плотину и море, пока не прибежали люди, не сменили его, не укрепили дамбу. Я очень долго помнил про этого хорошего мальчика...

Значит, и эта странная гостья, так неожиданно, в столь ранний час прибитая к нам непогодой,— из Голландии... Кроме всего, она окольцована. На кольце проставлен еще и год и номер.

А мы как раз плыли в Голландию...

Я закрыл иллюминатор и посадил птицу в наше единственное маленькое окно... Так она и сидела, небольшая, растрепанная, в белом светлом круге окна.

В первое время никаких собственных планов по отношению к птице у меня не было. Что с ней дальше делать? Выпустить сейчас или оставить ночевать и выпустить потом, когда она немного придет в себя и погода улучшится?.. Будь это какая-нибудь обыкновенная, какая-нибудь простая птица, но это кольцо на лапе...

Многочисленные сомнения стали теперь одолевать меня. Я просто рад был ей и жалел, не мог понять, как это ей, такой истерзанной, такой настрадавшейся, удалось прибиться к кораблю. Не упасть в море.

Она сидела в иллюминаторе и поводила головой, понемногу успокоившись, отдыхая. И это было неожиданно и очень красиво. Хотя вид ее был все еще жалок, но шейка у нее была гордая... Ни один человек на всем теплоходе, кроме четверых нас, про нее пока еще не знал. Это была наша тайна.

Мы налили ей воды и долго решали: кормить — не кормить хлебом. Мы совершенно растерялись, не знали, чем надо кормить... Потом мы накрошили ей каких-то крошек. Но она ничего не ела.

Мы плыли все тем же Балтийским морем.

Корабль наш все еще покачивало. К полудню большие полны немного улеглись, стали пониже и поменьше, ветер ослаб, дождь постепенно прекратился. А сам теплоход теперь шел быстрее. Кое-кто из пассажиров даже вышел на палубу.

Тем временем слух о жильце нашей каюты распространился по всем палубам.

Сам капитан пришел взглянуть на нового пассажира.

— Покажите, покажите...— большим густым голосом сказал он, входя к нам.

— Чудак,— сказал он, услышав о моем намерении.— Зачем же вам его выпускать? Везите домой... Это — голубь. Будете его у себя под Москвой держать на даче...

Он считал, что я живу в Москве. К тому же, как и многие, он считал, что все писатели имеют дачи. Пусть так, я не стал с ним спорить... Мне было стыдно за другое — за то, что я не узнал голубя, не сразу понял, что это голубь. Я таких никогда не видел. Впрочем, и мои товарищи тоже не догадались... У этого голубя был такой не голубиный — длинный, пестрый хвост и высокая, такая длинная шейка. Главное, весь он был взъерошенный, не похожий на себя.

Да и не голубятник я. Сроду им не был, сроду у меня не было ни одного голубя... И потом — я таких голубей никогда не видел, я привык у себя в деревне видеть голубей тяжелых, как куры. Перелетающих с одного овина на другой. Но чтобы голуби летали в открытом море! Разве может голубь летать в такую даль?..

— Никому не отдавайте, везите его в Россию,— говорил мне наш капитан.

Я видел, как неохотно он расставался с этой моей странной птицей, столь неожиданно оказавшейся голубем...

— Да за такого голубя,— не мог он успокоиться,— всякий отдаст вам что угодно... Вам он достался — вы им и распоряжайтесь...

Капитан ушел. Но в ближайшие несколько часов мои товарищи и я не знали, куда деваться от посетителей... Желающих попасть к нам в каюту и посмотреть на голубя, которого корабль наш встретил в море, оказалось очень много. Каждый считал нужным дать какой-нибудь совет, и все восхищались его мужеством. Один собрался писать очерк для «Комсомольской правды», другой пришел фотографировать меня с этим голубем. А некоторые даже шутили: надо, мол, о таком случае телеграфировать в Москву...