Она под ним и лежала.

Все сразу ее увидели: свернувшись в кольцо, она лежала на полене и вдруг скользнула на землю, в траву...

Я потом боялся ходить к этой угольной яме.

В СТУЖУ

Я в то утро поднялся чуть свет и пошел дров наколоть. Зимы у нас большие, долгие, и морозы большие, но дома мне никогда не сиделось. Ябыл ужасный зимогор!

Шубу мне тогда только что справили, шапку. Надел я шубу, шапку, рукавицы надел отцовские... Оделся и вышел.

Мать к тому времени уже печь затопила.

В сенях взял я топор. Был у нас колун. Это, знаете, такой топор — клином. Очень тяжелый.

И вот выхожу за дверь. Светло у нас стало, тихо. Мороз ядреный. Бело во дворе. Деревья, береза наша, родная, та, что у крыльца стоит, вся в инее. Яглянул на колун, на этот топор на длинном топорище, а он тоже — весь белый. Как молоком облитый, весь — в инее... И все холодное такое. Одно топорище только теплое.

Ясо ступеней еще не спустился, как стоял, тут и поднял колун к лицу. Он был такой синеватый весь, страшный... Как только я увидел этот иней, я не утерпел и лизнул его. Не понимаю, что со мной сделалось. Ведь знал, что нельзя, но такое тут на меня искушение напало. Не мог удержаться и, как собака, лизнул. Языком лизнул. Я только чуть притронулся.

И тут же я понял, что случилась беда. Язык мой мне стало вытягивать... Меня притянуло за язык к железу. Я даже кричать не мог.

Так я через темные сени с этим топором и пришел в избу.

Я только мычал. Мне казалось, что меня все сильнее и все сильнее притягивает... Мать, должно быть, ничего не поняла сначала. Я ведь только что на улицу вышел. Хотел дров наколоть, а вот вхожу с колуном перед носом. Она сразу кинулась к печи. Там у нее вода горячая была в чугуне. Она сразу зачерпнула ковшом горячей воды и стала лить ее на топор.

Ядолго не мог говорить. Язык мой был болен. Мама его подсолнечным маслом смазывала.

Пол-языка у меня па топоре осталось.

А у меня, знаете, раньше дефект такой был: я трудное «р» не выговаривал. Друзья мои надо мной смеялись... Ядолго болел. А тут, знаете, когда все у меня прошло, я так рычать стал. Случай, конечно, но, оказывается, приварив свой язык к заиндевевшему топору, я эту перепоночку, что под языком у нас, которая у нас язык держит, разорвал. И на другое утро заговорил совершенно свободно.

Должно быть, это и правда: каждый должен хоть раз да испытать на себе — лизнуть или топор, или скобу дверную. Без этого не бывает.

МЕДВЕЖОНОК

Ясидел у окна, отца с матерью поджидал. По зимам они уходили на целый день в лес, пилили там дрова и оставляли меня одного в избе.

Это было нелегко, целыми днями сидеть у окна, сидеть и ждать, когда они вернутся.

Однажды, когда я вот так, оставшись один, сидел и смотрел в окно, я увидел: медведь ко мне в окно лезет!

Молодой, но уже не маленький медведь. Черный весь.

Сразу я понять не мог даже. Место у нас, правда, глухое. А все-таки чудно, что медвежонок этот ко мне в окно лезет. Лапу вверх поднял, когтями по стеклу задевает: видно, никак на завалинку не встанет, ухватиться ему не за что.

Разобьет он, думаю, нам раму.

Забрался он все-таки. Морду поднял, пасть раскрывает — она у него красная — ив окно смотрит.

Яв сторонку отошел.

Он видит, никого в доме нет, и давай — оттепель была,— давай сосульки с наличника обламывать. Лапой держится, лапой сосульку ломает. Отломил, в рот кладет. Хрустит сосулькой, как леденцом, а сам все в окно смотрит... Много он этих сосулек съел. Головой мотал—видно, нравились они ему.

Он, оказывается, за этими сосульками и лез. Нарочно за ними из лесу шел. Пить захотел!

Очень я напугался... Что это он под окнами зимой бродит?

Известно, у страха глаза велики... Да тем более, когда один в избе остаешься.

ВЕСНА

Зима — отступила.

Река, когда я подошел к ней впервые, разломанная, сильная, гордо катила свои воды и дышала свободно. По ее быстрине только изредка плыли тихие, разрозненные, небольшие льдины-одиночки.

Поля лежали голые, вытаявшие. И поля, и леса — все обнажилось...

Все сошло, и река уже окончательно освободилась ото льда, кроме одной, стоявшей в тени ольхи, в берег уткнувшейся льдины.

Застряла только одна эта последняя. Грязная, натоптанная льдина. Она никак не хотела уходить...

В полдень вода в реке прибыла, и течение потянуло ее. Она даже стронулась с места, но сразу же остановилась.

Река тащила ее, но она упиралась. Как видно, за что-то зацепилась. Может быть, ее держала снизу осока или она села на мель.

И тогда смотревшие ледоход люди стали помогать реке... Всем хотелось толкнуть старую эту, застрявшую тут льдину.

Каждый действовал чем мог. Кто палкой. Кто багром. А кто обычной жердью.

Ятоже ее толкнул.

Не скоро, но нам удалось и раскачать и сдвинуть ее с места.

Льдина медленно отворачивала от берега. Сначала ушла под воду, потом всплыла. И, подхваченная течением, пошла.

Огромная, неповоротливая, она уходила на середину реки.

Будто два берега разошлись и один стал удаляться.

ОГОНЬКИ

В один весенний солнечный день мы были в прибрежном приморском селенье и, когда шли по улице, вдруг увидели синюю каплю... Для меня-то это знакомо, а те, что со мною шли, ее еще никогда не видели.

Как же в первый раз ее я сам увидел?

Если не забыл я, в Истре это было. Весна бурная была, все таяло уже. Таяли снега... Молодые, гонкие, согнутые в дугу, с примерзшими к земле вершинками, березки еще не распрямились.

Яшагал по дороге. Каждый день я ходил по ней, по этой дорого.

Солнце склонялось все ниже, шло на закат... И вот тут я вдруг увидел, как в кустарнике, в метрах десяти засветился маленький синий огонек. Как пылающий уголь.

Ястоял и не двигался с места. Прямо на глазах моих уголек этот все разгорался. Из синего он превратился в зеленый, потом

— в красный и — опять в синий. Все время менялся. Иногда почти уже потухал, но потом опять вспыхивал.

Ябоялся спугнуть его, даже дыхание затаил — боялся, чтобы этот непонятный огонек не исчез.

Потом, медленно ступая, не сводя глаз, шаг за шагом я стал приближаться к кусту и осторожно раздвинул ветки.

Никакого огонька не было.

Явнимательно оглядывал каждый листок, каждую ветку, но ничего так и не нашел... Только там, где горел этот огонек, с кривого сучка свисала капля дождя. Обыкновенная белая капля.

Яв первый раз долго не хотел верить, что я и впрямь видел эти волшебные огоньки.

Но после, в Березовке, опять наткнулся на нее, на эту изумрудную и рубиновую, бриллиантовую метающуюся каплю. На этот раз в каком-то можжевеловом кусту. Так же как в первый раз, крадучись, я стал подбираться к ней. Но это оказалась капля смолы. Потом, в третий уже раз,— в лесах под Москвой, когда я собирал грибы.

Что это за огонек такой и что нужно, чтобы увидеть его?

Капли для этого недостаточно...

Для этого: первое — необходимо удачное сочетание тени и света; второе — солнце должно быть яркое, и третье — надо смотреть против солнца — зайти к этой капле с противоположной от солнца стороны.

Только тогда этот огонек будет гореть.

...Не все его видят.

ЛОСИ

Яведь их так и не видел ни разу у нас в Зауралье, хотя лоси там водятся. Когда же с войны вернулся и было голодно очень, я не раз ел мясо лосиное. Мужики таскали потихоньку из лесу.

Но даже и шкуры сохатого я не видел.

В Перми, где я до войны учился, однажды, последней предвоенной зимой, лось переплыл Каму и зашел в город. Не знали, что с ним делать, и все были встревожены... Никого не хотел слушаться. Встал посреди улицы и перегородил все движение. Пришлось его милиционеру задержать. Хотели его доставить в зоологический сад, но он свалился и умер. Испугался городского транспорта.

Об этом даже и в газетах писали...

Это случается и случалось: лоси заходят в города, особенно сейчас, когда города столь быстро застраиваются. В Москве у нас, не далее как в прошлом году, лось заблудился. Тоже в новом Юго-Западном районе дня три в зоне старого леса ходил. Выйти никак не мог. То на Университетском появлялся, то на Ломоносовском.

Но и этого лося я не видел.

И вот, недалеко под Москвой было, пошел прогуляться. Весной... Все уж растаяло, но сильная еще капель держалась. Канавы с верхом были наполнены черной торфяной водой.

Мы с товарищем, помню, были... По асфальтовой дороге шли, по шоссе, с полкилометра, наверно, прошли.

Смотрим, а за деревьями, возле самой дороги, они стоят. Двое. Длинноносые, с могучим загривком...

Вроде? И никаких рогов у них не было. Лбы только большие... Задумчивые такие! Спокойно так стоят. Смирно... И не подумали даже уходить, когда мы к ним приблизились. В нашу сторону смотрят.

Мы уж совсем рядом, только канава нас разделяет. А они не уходят, глядят на нас.

Очень меня это удивило.

Ядумал обойти канаву, но вода всюду так разлилась, и близко обхода нигде не было...

Яснял шляпу — очень хотелось их как-нибудь подмануть — и протянул шляпу к ним... Но они недовольно так на меня поглядели и ушли в частый ельник. Внимательно так на меня поглядели. Увидели, что человек как-то странно себя ведет, и на всякий случай ушли.

Ох и ругал же я себя!

Мне говорили, что там заповедник и их там каждый день видеть можно. Но сколько я ни ходил, больше я их так и не увидел.

КРАБЫ

Ах эти мальчишки, живущие у моря! И те, что ловят бычков в Стрелецкой бухте, и те, что облепили отдаленные и ближние прибрежные камни...

Мальчишки Севастополя, Сухуми, Неаполя. Все равно какие. Они везде одинаковы...

Намотав леску па палец, сидят они где-нибудь в Гагре на скале. Надо любить море так, как любят они, чтобы целыми днями простаивать с удочкой у пирса, чутко прислушиваться к ее неверному дрожанию и возвращаться домой с двумя бычками па шнурке.

...Ялез вверх по откосу. Было душно, жгло и слепило солнце, и хотя я только что выкупался, подниматься по жаре, по солнцепеку этому, было тяжело — каждый шаг давался мне с трудом.

Наконец я добрался до грани: обрыв кончился. Пахла нагретая хвоя, звенела трава, в окружении

зелени невдалеке белели домики, начинался пригород.

Здесь, на самом гребне горы, у обрыва, росла сосна, раскидистая, кривая.

В ее тени, под пригнувшейся веткой, стоял с поднятой вверх головой парнишка.

Яне успел стереть пот со лба, как передо мной, вместо одного, их оказалось двое. Второй, спустившийся как раз в эту минуту с дерева, был в не застёгнутой отцовской робе и своих коротких, вымазанных смолой штанах.

Весь — как воронье яичко. Ядумал сначала, что это он от веснушек такой. Но потом увидел, что веснушек на его носу было не больше, чем полагается. Так что дело и тут не столько в веснушках, сколько в смоле... Его товарищ был маленький, с заботливой белой челочкой, а он — босоногий, крепкий. С черной головой, со сросшимися бровями.

В руках парня, свалившегося с дерева, был краб, необыкновенный краб. Краб был багровый. Краб был красный, розовый. Очень красивый краб. Ядо того только один раз видел такого краба.

Хотя помню, как я сам тоже пытался ловить крабов.

Стянув с себя брюки и укрыв свои пожитки на берегу, сидел и разбирал омываемые прибоем камни. Иной раз мне везло. Только отворачивал от скалы скользкую глыбу, как из-под нее выскакивал краб. Он отплывал, боком, боком, гребя клешней в сторону. Яхватал его рукой. Но вода моря так обманчива, мои движения оказывались неверными.

Двух я все же поймал. Посадил их в стеклянную баночку с водой, а потом ходил, всем показывал. Правда, эти крабы не были столь большими. Это были мелкие крабы, они были довольно невзрачные: серые, под цвет камня, маленькие. Но все равно я их ловил и боялся. Ведь и такой маленький крабик давит ох как крепко.

Краб, которого держал парнишка, был большой, крупный. И был он красный-красный. Пунцовый краб.

Япопросил уступить его мне.

Дружки переглянулись. Конопатый, с лицом в темных пятнах смолы, то г, который лазил на сосну, поглядел на своего товарища. Он ему что-то сказал, и они мне отказали... Затем они еще раз между собой посовещались, сказали, что дадут мне другого краба.

— Где же вы возьмете? — с недоверием спросил я.

— А у нас еще есть,— ответил веснушчатый.

Его добрый белый брат, тот, что сам на дерево не лазил, с усмешечкой поглядел на меня и пальцем указал вверх на сосну:

— Там... Поглядите вот.

Крабы на сосне? Этого еще не хватало! Яничего не понимал. Хотя уже видел, что там пристроена какая-то дощечка.

Но паренек, вместо ответа, дал мне подержать краба.

Явзял краба. Он — пел!

Удивленно, с опаской, я взглянул на руки свои. В моих руках была чудесная тонкая вещь, живая музыкальная коробочка.

Краб был полый, поэтому он весь звенел... Он не шелестел даже. Нет, именно пел. Видимо, в него сочился воздух, от этого и был он такой звучный. Гудящий краб.

Как же так это сделано?

Явертел и руках волшебную маленькую игрушку и с недоумением оглядывал ребят. Почему же он пустой? Ведь крабы, которых я ловил сам, сгнивали па другой день. Портились. А этот целый был... Впрочем, я однажды видел уже на рынке такого же пустого, позванивающего краба... Но за него просили много денег.