Между Салгиром и глубокой балкой (весь город наш как бы лепился к скалам) были у нас высокая каменная гряда, скалы, прямо над головой встающие. Все ее видели, эту степу, по пути к побережью, она вся рубчатая, с продольными бороздами, и мне всегда казалось, что это волны моря выдолбили эти скалы. Когда Крым был еще дном моря и когда море подкатывало сюда.

Я вспомнил, как это было. Я только что вернулся к себе домой из деревни, из колхоза. Я был тогда молодой, зеленый и гимнастерке ходил. В сапогах. Я всюду ездил, выезжал на путину, на керченскую косу. Люди тогда только что возвращались с войны, и дом наш, в котором мы жили, в котором мне дали комнатку, был испорчен бомбой и был только что высвобожден нами из-под развалин. Так вот я, едва приехав, попал на заседание какой-то комиссии, с участием местных археологов.

В зале, где проходила конференция, скопилось много людей. Я стоял в дверях... Оказывается, экспедицией на наших высотах был найден саркофаг. Был якобы раскопан город, город Скилура, и был найден саркофаг. Стоявший передо мной на трибуне ученый, раскопавший этот город, был молодой рыжебородый человек. Я впервые его видел. Я стоял в дверях, потому что меня туда, на это заседание, никто не звал, поскольку я не являлся ни историком, ни краеведом. Я сам пришел...

Была раскопана городская стена и примыкающий к стене мавзолей.

И я вспомнил, что я был однажды на этих высотах. Как раз на этой самой скале.

В Симферополе мы жили на другом берегу Салгира, а эти высоты были прекрасно видны нам из окна. В одно из воскресений я отправился к ним туда. Я вспоминаю сейчас, как я перешел глубокую тенистую Петровскую балку, густо заросшую орешником и кизилом, и, поднявшись наверх, увидел старые, идущие по самому краю траншеи.

На возвышенности, когда я туда пришел, тотчас же я увидел яму. Я пришел туда потому, что я, скорее всего, уже знал что-то. В яме, когда я туда заглянул, стоял глубокий каменный ящик, грубо отесанный.

Я пришел туда в начале весны, когда под ногами уже во всю трезвонили кузнечики... Я потом увидел кладовые Эрмитажа. В зале Эрмитажа, за толстыми небьющимися стеклами, лежали клады того саркофага. Передо мною были золотые вещи царя и царицы, кольца, ожерелья, браслеты. Оказывается, они нашли и саркофаг царицы...

Археологи — раскопщики; они копают землю ножичками; сидят на корточках и копают очень осторожно, неторопливо. Нож — основное орудие и оружие археолога. Нож да лопата.

Там же, в том же Ленинграде, когда я увидел все эти сокровища вместе, я, по правде сказать, был поражен. Все они были найдены в той пустой яме.

Говорят, он в первую же минуту наткнулся на саркофаг.

Я очень люблю неожиданности... Мне рассказывали в Симферополе об одном замечательном, необыкновенном инженере. За свою долгую жизнь этот человек так много строил, что лучше других знал, где что надо копать. Он так много вскрывал грунтов, что однажды с большой точностью определил местонахождение какого-то затерянного в глубине веков царства. Догадался и — хотя это трудно представить себе

— точно указал, где именно надо копать. Под конец жизни этот человек составил карту древнейших поселений па территории Крыма. Всю свою жизнь ходил по Крыму — с палочкой, в потертом, заношенном костюме железнодорожника...

Недалеко от городских ворот, почти сразу, как удалось установить, где проходила стена, они натолкнулись на мавзолей царя. А когда сдвинули плиту, уже расколотую, увидели белую гробницу. Как я сказал уже, тот самый саркофаг, который я видел, вытесанный из толстых известковых плит, установленный в осевшей глинистой яме... Плита была сдвинута, а на дне ямы уже скопилась вода. Вот и все, что я видел в тот день на плоскогорье этом.

Они, эти высоты, были прекрасно видны из нашего окна, но мне и в голову не приходило пойти туда раньше.

В мавзолее было найдено что-то около полутора тысяч предметов. Все это золото, о котором археологи обычно стараются не говорить...

Царь лежал в расшитой золотой одежде, одетый в кафтан и штаны, покрытый пеленой из тонкой льняной ткани. У его левого бедра был привязан колчан со стрелами, а в ногах положен железный шлем... Скиф лежал в кафтане, с большим мечом у бедра. В городе, посреди своего, города.

Саркофаг царицы был деревянный и, вероятно, очень красивый, резной. По стенкам на глине отпечатался след. В гробу царицы не было много золотых вещей, но было много женских украшений...

Человек, раскопавший Скилура, и сам был похож на Скилура. Он был похож на какого-то отрытого им скифа. У него было веснушчатое лицо и такая же острая бородка... Рассказывал он несколько скупо и тоже больше о научной стороне дела, тоже начисто избегая какого-либо упоминания о золоте. Говорил больше о расселении скифов и тавров на крымской земле, о способах их хозяйствования и о борьбе, которую они вели постоянно за свою свободу и свою жизнь.

А потом на моих глазах ему потребовалась какая- то справка, и он, стоявший до этого над столом как- то излишне прямо, сделал какое-то неловкое движение, склонился и — я не знаю уже как — головой ли, плечом — перевернул страницу.

И тогда я увидел — этот выдающийся молодой археолог, раскопавший Неаполь скифский и другие курганы, был без обеих рук.

КРАСНЫЕ СКАЛЫ

Из листков прежнего блокнота я переношу сюда кой-какие записи. Все они о Балаклаве. Этот маленький старый город волнует меня издавна.

По единственной и главной улице путешествие затруднительно, то и дело придерживаешься одной рукой за скалу и боязливо поглядываешь под ноги, чтобы не свалиться в воду. Но вот за скалой — дома и кривая улочка наверх. Вижу, что самому мне не найти что нужно, надо кого-то спрашивать.

Вот как раз невдалеке на камне приткнулась босоногая старуха. Она черна, грузна и, судя по лицу ее, полному равнодушия, порядочно ленива.

— Капитанаки? — переспрашивает она, не поднимая головы.— Не знаю... Он кто?.. Рыбак?.. Нет, не слыхала, не знаю.

Вот тебе и раз! Всего населения десять домов, а тут старый человек, и все ж знать не знает...

Пытаюсь объясниться. Мой Капитанаки прославленный рыбак, даже в книге одной про него говорится. Но это только раздражает старуху. Так же не поднимая головы, коротко и недружелюбно взглянув в сторону своего маленького городка, она говорит с какой-то молодой, страстной ненавистью:

— Хамье! Ры-ба-ки!..

Я прямо-таки шарахаюсь, до того все это неожиданно.

Мне надо обдумать, с чего начинать, как строить этот единственный день. Чертова бабка совсем меня сбила. Я сразу почувствовал, что устал, и опускаюсь на песок. Тут же рядом. Понемногу бабка моя разговаривается. Среди каких-то воспоминаний о старой Балаклаве прорывается у нее, что она бывала и в Венеции, и в Милане, да мало ли где.

Ах, чертово семя, ах, ископаемое!.. Видно, эта старуха из тех аристократок, что застряли здесь в годы революции. По пег, оказывается, она потомственная балаклавка, тут родилась, тут и сама детей нарожала.

Загадочная старуха.

Все наконец разъяснилось. Оказывается, хозяин — муж ее держал в Балаклаве фотографию. Доходы были большие, хотя фотография их не была единственной в этом крошечном городе.

Сыновья у бабки рыбаки. Экие повороты! Помня, как неудачно начался наш разговор, я не стал больше расспрашивать ее о «хамах» рыбаках, а спросил ее о том русском писателе, что жил здесь. Но старуха ничего не слышала о писателе.

Эта старуха, с ее черной пяткой, обозлила меня и, пожалуй, чем-то удивила. Намеченный заранее план поездки явно срывался. И я уже не стал искать искать, описанного старым русским писателем, а решил искупаться на маленьком пляжике, песок па котором был раскален и красноват.

Это был уж мои второй приезд в Балаклаву. Два года назад и вот так же заезжал сюда, как теперь вот бестолково полюбовался бухтой, поговорил с первым встречным балаклавцем и уехал...

От первого этого краткого заезда у меня сохранилось одно воспоминание. Как я сидел на набережной и читал газету, лежавшую па дне бухты первой полосой вверх. Я, помню, прочел нею передовую на уборочную тему. Что ни говори, не; каждый день приходится читать передовые статьи на дни бухты.

И вот я второй раз в Балаклаве, и эта удивительная бухта опять легла у моих ног. Преодолев заставленное горами устье ее, в море появляются деловые рыбацкие сейнеры. Медленно, один вслед другому они выбираются из бухты.

Но что за вода в этой бухте! Право, когда глядишь отсюда сверху, кажется, что какой-то веселый человек взял и развел в этой бухте синьку. А может, так это и есть, взял и развел...

Розовые скалы и эта неправдоподобная вода — удивительное место.

Вот здесь, в этой бухте, и жило то племя, с которым столкнулся в своих скитаних мужественный Одиссей.

«В славную пристань вошли мы: ее образуют утесы, друг против друга из темныя бездны моря торчащими камнями, вход и исход заграждая. Люди мои, с кораблями в просторную пристань проникнув, их утвердили в се глубине и связали у берега, тесным рядом поставив... там волн никогда ни великих, пи малых пет, там равниною гладкою лоно морское сияет».

Балаклавская бухта — большая, наполненная водой бутылка.

Кто-то с какого-то корабля когда-то ее почему-то зашвырнул сюда. Так эта бухта-бутылка и осталась лежать промеж гор, вызывая изумление всех, кто ее увидит.

Древние башни, выбитые в камне ступени, скалы, горы и стены, слитые в одно. Не всегда и разберешь, где творила природа, а где человек.

В высоченной каменной оправе лежит бухта. Она как озеро. Где-то она сообщается с морем, но не сразу разберешь — где. Выход из нее прочно закрыт скалами... Когда глядишь со стороны городка, бухта кажется замкнутой, это потому, что горло балаклавской бутылки чуть кривое.

Гомер был в Балаклаве, я утверждаю это!

Башни, скалы, тропинки.

От газеты, утонувшей на дне балаклавской бухты, и Гомера, много позднее в моих думах побывавшего здесь, я перескочил на что-то третье, не заметив, как сверху ко мне спустился кто-то. Я оглянулся и увидел листригона — рыжеватого, туго перепоясанного концом рыболовецкой сети.

Когда этот перевязанный сетью человек встал передо мной, я вздрогнул и удивился, откуда он взялся. Только что берег был пуст.

Из-под белого козырька глядели на меня поблекшие синие глаза, а руки были согнуты. Как будто он и сейчас держал в них тяжесть. Я уж потом только разглядел по-настоящему, что он совсем старик. Я вначале не понял этого.

— Здравствуйте,— сказал он и протянул руку.

Очень быстро из моего разговора с ним я уразумел, что дома сейчас в Балаклаве одни только старики да старухи... Да нот этот дядя Паша, которого тоже перестали брать па лов. Оп давно уже свое отрыбачил и теперь ходил по берегу, поджидал рыбаков и томился. Все были в море, все были на лову, а он один, как малое дитя, не знал, чем заняться.

С этим праздным рыбаком, перетянутым сетью, полезли мы наверх, где были видны остатки генуэзской крепости. Я шел за дядей Пашей. Мы вдвоем пробирались мимо маленьких домиков, где над тесными двориками сыпались бело-вишневые деревца и макрель жарилась на противнях. Мы скоро поднимались наверх, рыбак еще ходил быстро.

Дядя Паша рассказывал мне, сколько в колхозе сейнеров, как хорошо зарабатывают рыбаки. Колхоз и в самом деле очень богатый. Про приемники и про велосипеды. Хотя на велосипедах ездить вроде было негде. Однако па велосипедах все-таки ездят. JI один завел даже себе автомашину. Так и стоит у него на огороде.

По мере того как мы поднимались, я видел и вход, узкую щель пролива, самую горловину бухты. Где- то здесь, у входа в нее, и затонул застигнутый бурей английский «Черный принц», наткнувшийся па красные скалы, со всем споим запасом золота пошедший ко дну.

Мы поднялись к самым зубцам, главам генуэзской крепости, и постепенно стала видна вся бухта. А потом покачалось и море.

Мы сидели наверху, в тени той башни, а перед нами было море — тихое, успокоенное, играющее бликами. Я поглядел на старого рыбака, приведшего меня сюда, и мне стало жаль этого человека, которого его товарищи не брали с собой на лов. Я знал, что рыбаки бывают странный народ. У меня был случай... И я вспомнил о знакомстве с одним рыбаком в одной из моих прежних поездок. Давно это было когда-то... Я долго его разыскивал и долго к нему добирался. Это очень был прославленный, очень известный рыбак. Слава о нем гремела по всему Крыму.

Мне сказали, что это почти в Керчи, а оказалось довольно далеко, на самой оконечности полуострова, на косе. Я приехал к нему и — тоже вот так. Все были на лову.

Я уж поздно вечером попал к нему в дом. Пока выгружали рыбу да пока сети расстилали, уже и вовсе звезды высыпали.

Наконец он пришел. Это был рослый здоровый рыбак, по-видимому с немалой силой в руках, с головой, покрытой маленькой кепочкой, с подстриженным под бокс затылком, и он мне тоже, пока шли к его хате, наверх поднимались, рассказывал о достатках своего колхоза, у кого сколько чего, понимая дело так, что раз приехал журналист — надо хвалиться.