Над Кайшаурскою долиной,

Ручей где горный вниз струился

Среди развалины старинной

Поручик Лермонтов мочился.

Под мышкой рукопись торчала,

Рука уж хуй держать устала,

И красно-желтая моча,

Смешавшись с водами ручья,

В долину чудную бежала…

Он кончил… Гульфик застегнувши

И капли с пальцев отряхнувши,

Поэт великий на скале

Уселся с грустью на челе.

Свою поэму развернувши,

Ее он снова прочитал

И, так вздохнувши, рассуждал:

— Все дамы, «Демона» читая,

До сумасшествия дойдут,

От сладострастья изнывая,

Аршинный хуй искать начнут.

Мужья, Тамарою прельстившись,

Не станут жен своих стеснять,

За цепкой в поиски пустившись,

Начнут всех девок ковырять.

Все гимназистки, институтки,

Лишь только «Демона» прочтут,

Во все свободные минутки

Свечой дрочить тотчас начнут.

Все классы общества захватит

Ебливой похоти порыв,

И «Демон» души всех охватит,

Как злой общественный нарыв.

Когда же общество созреет,

Когда народ наш поумнеет

И критик фокус мой поймет,

Пустым поэтом назовет,

То много лет уже пройдет, —

На свете целок уж не будет,

Хуи не будут уж стоять,

Лизать их бляди только будут,

Никто не станет вспоминать

Про дочь невинную Гудала.

Мне не нужна уж будет слава:

В земле уж буду я лежать,

Не захочу уж ни писать,

Ни есть, ни пить, ни петь, ни еть —

Я буду лишь вонять и тлеть.

А если правнук усумнится

В спокойствии души моей —

Напрасно! Мертвым ведь не снится

Ни грусть, ни радость прежних дней;

Скала Машуки иль Казбека

Мой прах уж будет сторожить,

И глупый ропот человека

Не сможет мир мой возмутить.