«…я лежал с открытыми глазами под опущенными веками».

Я стоял босиком на площадке и звонил наманикюренным ногтем в Кикину дверь. Кика не открывала. Звонок дребезжал и жаловался, как человек, которому оторвали ухо.

— Кто это? — спросил Кикин голос в замочную скважину.

— Это я, грека.

…Я… Ты… Он… Она… Ехал грека через реку, видит грека — и реке рак… Или рарака… Моя жизнь похожа на микроскоп, которым разбивали скорлупу грецких орехов…

Дверь открылась. На пороге стояла Кика и плакала. Кика принадлежала к тому типу женщин, которым идут глаза и губы. Без них Кика выглядела бы слишком вульгарно.

— Проходи, — зашептала она. — Тише, тише, а то он проснется!

— Кто? — спросил я, входя и вытирая ноги о чье-то пальто.

— Ячик.

— Какой еще Ячик?

— Яков. Петух. Он теперь живет в моей квартире вместо тебя. Я купила Ячика, чтобы сварить бульон. Но когда мне сказали, что грека уплыл вниз по реке, я поняла, что жизнь кончена. И оставила петуха в живых, — Кика снова заплакала.

— Не реви, — попросил я с нежностью. — Я вернулся. Мы свернем петуху шею, и все будет по-прежнему.

— Нет, — покачала головой Кика. — Я его люблю. А тебя нет. Я износила наши отношения, как пижаму.

В комнате закудахтал Ячик.

— Мне пора, — встревожилась Кика. — Надо переменить ему песок и задать пшена. Прощай, грека!

Я вышел на лестницу и сел на пол. Хотелось поднять веки и закрыть глаза…