Если море синее в чернила превратится,

Если станет облако большим листом бумажным, —

Всё равно словам не уместиться на страницах,

Да и слез не выплакать о юноше отважном!

И пускай вершины гор надвинутся высокие,

Ветви гибкие колышутся от гнева!

Пусть опять всплывают в памяти те дни далекие,

Грудь сжимается от грустного напева!

Лишь начну рассказ о гибели любимого,

Слышу сердца частые удары.

И горит, горит щека, слезой палимая!

Горе матери героя, горе старой!

К вам в аул пускай течет, блестя, слеза моя,

Престарелые родители героя!

Не забыл народ чеченский партизана,

Не забудется и время боевое!

Не утешит вас письмо мое печальное.

Горе матери и боль жены едины!

Вижу я отсюда и селенье ваше дальнее,

Ваши благородные седины!

На столе передо мною облик милого,

Снимок сделан был по вашему заказу!

На портрет его смотреть уже не в силах я!

Вот он — улыбающийся, остроглазый!

Хорошо сидит на нем шинель походная,

И надвинута папаха низко.

Вот рука его, по-зимнему холодная,

Возится с винтовкою австрийской.

Вспоминаю дни сражения великого.

Вот она, тоски моей причина:

Светлый лоб его — по милости Деникина —

Красная пересекла морщина…

Пусть лежит на вас проклятье, банды белые!

Вы со смертью и насилием дружили.

Подожгли со всех сторон селенье целое

И родителей наследника лишили!

Вороны вам выклюют глаза несытые,

Кожееды искромсают спину.

Старики вам не простят вовек убитого —

Милого единственного сына!

Весь аул запомнил облик юноши,

И его прославят поколенья.

Вся Чечня сложила песнь о юноше:

«Смелость льва и быстрота оленя…»

Я себе скроила, сшила платье темное,

Я ношу его, как знак моей печали.

Не одна я со своей тоской огромною —

Ведь со мной портрет, что вы прислали.

И на этом прерываю я послание.

Больше я перо держать не в силах.

Навещу родной аул весною раннею,

Навещу любимого могилу!