Ой, дзицца, на краю селения

Из ружья застрелил оленя я,

Застрелил я оленя рогатого —

Кабардинского князя проклятого.

К нам князья кабардинские прибыли

Дань взимать и считать свои прибыли.

Закричала мне знать полупьяная:

«Не уйдешь ты, дзигло поганое!»

Я сказал им: «Князья благородные,

Вы с дороги, поди, голодные.

Заходите пока, пообедайте,

Моего шашлыка отведайте!»

Рассердились князья кабардинские:

«Нам противны слова твои свинские.

Всё здесь наше: бараны, быки твои,

Шашлыки твои и кишки твои!»

Я сказал им: «Князья благородные,

Вы загнали нас в горы бесплодные,

Но и здесь вы житья не даете нам,

Не с добром, князья, вы идете к нам».

Еще утром надел непробитую

Я черкеску, матерью сшитую,

И ружье свое взял кремневое,

Ненадежное и не новое.

И подумал я: «Ой, упрямая,

Пожалела корову родня моя.

Я бы продал ее не задешево —

Взял ружье у купца хорошего.

Не скотину родня пожалела бы,

Сиротину меня пожалела бы.

Всё равно ведь придется забить ее,

На поминках моих сварить ее».

Так подумал я и прицелился,

Быть в живых уже не надеялся,

Но в то утро ружье кремневое

Било, старое, словно новое.

Вдоль Кобани, где волны белые,

Горько ехать князьям-грабителям,

Едут, плачут они, несмелые,

Над убитым своим предводителем.