Подъездная аллея огибала площадку перед домом Хиллмана и терялась на пологой, поросшей дубами возвышенности. Дом представлял собой старинный особняк с белыми оштукатуренными стенами, окнами, украшенными металлическими виньетками, и крышей из красной черепицы, тускло поблескивавшей сквозь сетку дождя. Перед домом на круглой площадке стоял черный «кадиллак».

— Утром я собирался сам вести машину, — заметил Хиллман, — но понял, что при моем состоянии это было бы рискованно. Спасибо, что подвезли.

Последняя фраза прозвучала как предложение отправляться восвояси. Хиллман начал подниматься по ступенькам крыльца, и я, решив, что сейчас не время проявлять возмущение, последовал за ним и проскользнул в дом до того, как он захлопнул дверь.

Поджидая мужа, миссис Хиллман сидела в массивном кресле, отчего показалась мне еще более худой, чем в действительности. Ее ноги в туфлях из змеиной кожи не доставали начищенного кафельного пола. Худенькая блондинка лет сорока, с тщательно наложенной косметикой, она напоминала никому не нужную, брошенную куклу. Зеленое платье вовсе не шло к зеленоватому же оттенку ее лица.

— Элейн?

Продолжая неподвижно сидеть с опущенными на колени руками, миссис Хиллман взглянула на мужа, потом поверх его головы на огромную, кованого железа люстру, подвешенную на цепи к потолку где-то на высоте второго этажа. Из металлических листьев, словно недозрелые фрукты, торчали лампочки.

— Да не стой же ты под люстрой! — вдруг обратилась она к мужу. — Я всегда боюсь, что она упадет. Ты бы лучше снял ее, Ральф.

— Но ты же сама подала мысль повесить ее здесь!

— Но это было так давно. Тогда мне казалось, что без нее тут будет как-то пусто.

— Ты была права. Поэтому-то ее и не нужно снимать. Не бойся, люстра хорошо закреплена. — Он подошел к жене и прикоснулся к ее голове. — У тебя влажный лоб. В твоем состоянии тебе не следовало бы выходить из дому.

— Я только прошлась по аллее, хотела встретить тебя. Почему ты так долго?

— Это от меня не зависело.

Миссис Хиллман схватила руку мужа и прижала к груди:

— Ты узнал что-нибудь?

— Придется потерпеть. Я договорился о деньгах, и Дик Леандро привезет их во второй половине дня. А пока будем ждать телефонного звонка.

— Это такой кошмар — ждать!

— Знаю. Постарайся думать о чем-нибудь другом.

— О чем другом можно сейчас думать?!

— О многом. — По-моему, он и сам не знал, о чем, и потому поспешил переменить тему: — Тебе вредно сидеть здесь, в холодной комнате. Ты можешь снова наградить себя воспалением легких.

— Ральф, люди не награждают этим сами себя.

— Не будем спорить, давай перейдем в другую гостиную и я дам тебе вина.

Хиллман наконец-то вспомнил обо мне и пригласил присоединиться к ним, но жене так и не представил. Возможно, с его точки зрения, я не заслуживал такой чести, а возможно, он не хотел, чтобы я вступал в разговоры с его женой. Чувствуя себя несколько задетым, я, однако, поднялся вслед за ними по трем кафельным ступеням в комнату поменьше, с горячим камином. Элейн стала спиной к огню, а Хиллман направился к устроенному в нише бару.

— Я вовсе не собираюсь узурпировать самое теплое местечко у камина, — заговорила миссис Хиллман, протягивая мне холодную как лед руку. — Вы из полиции? А я думала, мы обойдемся без ее помощи.

— Я частный детектив. Моя фамилия Лу Арчер.

— Что ты будешь пить, дорогая? — обратился к жене Хиллман.

— Абсент.

— А он не вреден тебе при твоем состоянии?

— В нем есть полынь, и это как раз соответствует моему настроению. Но я согласна и на капельку виски.

— А вы, мистер Арчер?

Я тоже согласился на виски, мне просто необходимо было выпить — чета Хиллманов уже начинала меня нервировать. Они так дружно демонстрировали свою озабоченность, что это начинало походить на спектакль, в котором два актера разыгрывают перед единственным зрителем наспех придуманную трагедию.

Хиллман вернулся с тремя высокими бокалами на подносе, поставил его на низенький столик перед нами, потом нагнулся и небольшой кочергой помешал в камине дрова. Взметнувшееся пламя со свистом устремилось в трубу, и его пляшущие блики на мгновение превратили лицо Хиллмана в красную яростную маску.

— Мистер Арчер, нам очень дорог наш сын, — снова заговорила миссис Хиллман. — Вы поможете вернуть его домой?

— Попытаюсь. Но расскажите о нем как можно подробнее.

Лишенное всякого выражения лицо женщины оживилось.

— Нет! — остановил жену Хиллман и повернулся ко мне: — Я не разрешаю вам сейчас расспрашивать Элейн.

— Но у меня пока весьма смутное представление о вашем сыне, а я пытаюсь понять, куда он мог отправиться вчера и как попал в руки шантажистов.

— Я не знаю, куда он отправился вчера, — заявила миссис Хиллман.

— И я не знаю, — добавил Хиллман. — А если бы знал, вчера же поехал бы за ним.

— Что ж, начнем искать. Надеюсь, у вас найдется фотография сына?

Хиллман вышел в соседнюю комнату. Шторы на ее окнах были опущены, в комнате царил полумрак, но я все же разглядел очертания большого рояля с откинутой крышкой. Хиллман вернулся с большой фотографией в серебряной рамке. Взглянув на снимок, я сразу отметил большое сходство между отцом и сыном. В черных умных глазах юноши горел мятежный огонек.

— Я могу вынуть карточку из рамки? И вообще хотелось бы иметь фотографию поменьше: эту не слишком-то удобно носить с собой.

— У меня наверху, на туалетном столике, есть фотография поменьше, я сейчас принесу, — поднялась Элейн Хиллман.

— Может, мне пойти вместе с вами? Для пользы дела следовало бы осмотреть комнату Тома.

— Осмотреть можете, обыскивать запрещаю, — заявил Хиллман.

— Почему?

— Хотя бы потому, что я просто не хочу. Том даже сейчас имеет право рассчитывать на то, что посторонние не будут вмешиваться в его личную жизнь.

Мы поднялись втроем, настороженно посматривая друг на друга. Хиллман явно боялся, что я могу что-то найти в комнате. Спросить его об этом я не рискнул. Сейчас он держался более или менее спокойно, однако мог в любую минуту взорваться и вышвырнуть меня вон.

Хиллман не спускал с меня глаз, пока я быстро осматривал просторную комнату Тома. Ее обстановку составляли несколько шкафов, стульев, стол, кровать — вещи на вид простые, но ручной работы и, несомненно, дорогие; на столике рядом с кроватью стоял ярко-красный телефон, а на стенах в геометрическом порядке были развешены гравюры с изображением парусных судов и несколько эстампов. На стульчике с кожаным сиденьем лежал раскрытый альбом нот, основательно потрепанный.

— Мистер Хиллман, Том играл на рояле?

— Очень хорошо. Он занимался музыкой десять лет. Однако ему захотелось…

— К чему вспоминать все это! — недовольно прервала Элейн.

— Что «все это»? — спросил я. — Получить от вас нужные сведения — все равно что пытаться выжать воду из камня.

— А я и чувствую себя безжизненным камнем, — со слабой гримасой отозвалась Элейн. — Вряд ли сейчас уместно вспоминать домашние ссоры.

— Мы не ссорились, — возразил муж. — Был, правда, случай, когда мы с Томом не могли сразу договориться, нов конце концов он сделал по-моему.

— Понятно. Ну, а где он бывал вне дома?

Элейн и Ральф Хиллман обменялись взглядами, словно спрашивали друг друга: «А в самом деле, где?» Громкий звонок телефона прервал их немой диалог. Миссис Хиллман вздрогнула, фотография выпала у нее из рук, и она испуганно прижалась к мужу.

— Звонят не нам, — поспешил заявить Хиллман. — Это личный телефон Тома.

— Ответить? — спросил я.

— Если хотите.

Я присел на кровать и поднял трубку.

— Да?

— Том? — послышался высокий девичий голос. — Это ты?

— Кто его спрашивает?

Девушка издала какое-то невнятное восклицание и положила трубку.

— Не то девушка, не то молодая женщина, — сообщил я. — Хотела поговорить с Томом.

— Ничего удивительного, — откликнулась миссис Хиллман, и в ее тоне явственно послышались какие-то злобные нотки. — Это, несомненно, Стелла Карлсон. Она звонит уже целую неделю.

— И всегда вот так же бесцеремонно бросает трубку?

— Да нет. Вчера, например, я довольно долго разговаривала с ней. Она засыпала меня вопросами, но я, естественно, отказалась отвечать. Мне хотелось знать, не видела ли она Тома, и она сказала, что не видела.

— Стелла знает, что произошло?

— Надеюсь, что нет, — вместо жены ответил Хиллман. — Мы должны всячески избегать огласки.

Я поднялся и подобрал фотографию. Элейн Хиллман, пошатываясь, подошла к кровати и принялась поправлять помятое мною покрывало. Видимо, все в этой комнате должно было сохраняться в идеальном порядке, иначе божество разгневается и никогда сюда не вернется. Потом она бросилась на кровать лицом вниз и замерла.

Мы с Хиллманом тихонько вышли из комнаты и спустились в гостиную, где нам предстояло ждать решающий телефонный звонок. Телефон стоял в нише бара, а параллельный аппарат, по которому я мог слушать разговор, в буфетной. В нее проходили через комнату с роялем и столовую, показавшуюся мне такой же унылой, как запущенный музейный зал. Здесь, в столовой, особенно ощущалось прошлое — словно сильный запах, происхождение которого вы не могли определить. Казалось, сама архитектура дома с его массивными, потемневшими от времени балками, толстыми стенами и окнами в глубоких нишах вынуждала хозяина чувствовать себя феодальным лордом, хотя Хиллман в роли средневекового гидальго выглядел как маскарадная маска в нелепом костюме. Наверно, и он и его жена даже при Томе чувствовали себя неуютно в этом громадном доме.

В гостиной, сидя перед затухающим камином, я получил возможность задать Хиллману еще несколько вопросов. Хозяев дома обслуживали двое слуг — муж и жена Перес; они ухаживали за Томом чуть не со дня его рождения. Миссис Перес, вероятно, была сейчас на кухне, а ее муж уехал в Мексику навестить родственников.

— Вам точно известно, что он в Мексике?

— Как вам сказать… Его жена получила от него открытку из Синалов. Во всяком случае, чета Перес предана нам и Тому. Они работают у нас с тех пор, как мы приобрели этот дом.

— Когда это было?

— Лет шестнадцать назад. Мы переехали сюда втроем, как только меня демобилизовали из военно-морского флота. Вместе с одним инженером мы основали здесь фирму «Технические новинки» и вскоре поставили дело на широкую ногу, снабжая военное ведомство и Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства некоторыми деталями. Недавно я получил возможность значительно сократить объем своей работы в фирме.

— Но вы еще довольно молоды, мистер Хиллман, чтобы устраняться от дел.

— Я остался председателем правления и бываю там несколько раз в неделю. Я много играю в гольф, часто охочусь, занимаюсь парусным спортом. — Он говорил таким тоном, будто его крайне утомляла подобная жизнь. — В течение нынешнего лета я занимался с Томом дифференциальным исчислением, поскольку его не преподают в средней школе, а оно может пригодиться ему, если он поступит в Калифорнийский политехнический или в Массачусетский технологический институт, который, кстати, окончил я сам. Элейн в свое время окончила Радклиффский университет.

«Мы богатые, мы образованные, мы настоящая элита! И как только мир позволил себе нанести нам такой нечестный удар?!» — вот какую мысль пытался он мне внушить.

В нише бара раздался звонок. Пока я топливо обходил вокруг большого обеденного стола, звонок повторился. В дверях буфетной я чуть не сбил с ног низенькую, полную женщину, вытиравшую руки фартуком. Взгляд ее выразительных темных глаз задержался на мне.

— Я торопилась к телефону, — объяснила она.

— Ничего, я сам возьму трубку.

Женщина ушла на кухню, и я закрыл за ней дверь. Буфетная освещалась лишь слабым светом, проникавшим из столовой через полукруглое отверстие для подачи блюд. Я осторожно поднял трубку.

— В чем дело? — послышался мужской голос. — Вы что, предоставили ФБР или еще кому-нибудь возможность подслушивать нас? — Акцент выдавал в неизвестном уроженца западных штатов.

— Нет, что вы? Я в точности выполнил ваши указания.

— Надеюсь, мистер Хиллман. В противном случае мне пришлось бы просто-напросто повесить трубку, и вы никогда бы не увидели своего Тома.

— Пожалуйста, выслушайте меня, — умоляюще попросил Хиллман. — Я приготовил деньги, они вот-вот будут у меня. Я готов передать их вам в любое время.

— Двадцать пять тысяч мелкими банкнотами?

— Да. Самые крупные — двадцать долларов.

— И никаких пометок на них?

— Я же сказал, что в точности выполнил ваши указания. Для меня нет ничего дороже безопасности сына.

— Ну и отлично, мистер Хиллман. Вам не откажешь в сообразительности, хвалю. Вообще-то мне очень неприятно поступать с вами подобным образом. Еще более неприятным было бы причинить вред вашему чудесному мальчику.

— Том сейчас с вами?

— Более или менее. Недалеко.

— Я мог бы поговорить с ним?

— Нет.

— Но как я могу убедиться, что он жив?

— Вы не доверяете мне, мистер Хиллман? — после долгой паузы проговорил неизвестный. — За это не хвалю.

— Как же я могу доверять… — Хиллман вовремя прикусил язык.

— Я понял, вы хотели сказать: как можно доверять такому подонку? Ну, это не наша головная боль, Хиллман. Наша головная боль вот в чем: как мы можем доверять такому подонку, как ты? Я знаю о тебе, Хиллман, куда больше, чем ты думаешь.

Снова наступила пауза, слышалось лишь дыхание обоих собеседников.

— Ну, так могу я?

— Можете что? — с трудом скрывая отчаяние, спросил Хиллман.

— Доверять тебе, Хиллман?

— Да.

Опять пауза, заполненная тяжелым дыханием в трубке.

— Придется все же поверить вам на слово, Хиллман, — опять послышался голос в трубке. — Пора перейти к делу. Мне нужны деньги, но вы должны понять, что это не выкуп, а плата за информацию. Ваш сын не похищен. Он пришел к нам по собственному желанию и…

— Я не… — Хиллман снова вовремя остановился.

— Не верите? Спросите у него сами, если вам представится такая возможность.

— Послушайте, — резко проговорил Хиллман. — Вы сейчас сказали, что пора перейти к делу. Так вот, где и когда я должен вручить вам деньги? Гарантирую, что ваши указания будут в точности выполнены.

Неизвестный отреагировал на резкость Хиллмана новой грубостью.

— Не спеши, приятель! Не забывай, что хозяин положения я.

— В таком случае назовите свои условия.

— Назову, когда найду нужным, а пока, Хиллман, я, пожалуй, дам тебе еще некоторое время подумать. Ты, как видно, считаешь, что сидишь в седле. Ну так слезай и поползай на коленях!

В трубке послышались гудки отбоя.

Когда я вернулся в гостиную, Хиллман все еще стоял с телефонной трубкой в руке. Он машинально положил ее на аппарат и подошел ко мне.

— Он не захотел дать никаких доказательств, что Том жив.

— Я все слышал и могу сказать одно: так обычно ведут себя все гангстеры. Вам остается положиться на его милосердие.

— Его милосердие!.. Он разговаривал, как маньяк, наслаждающийся тем, что причиняет боль.

— Будем надеяться, что он удовлетворится той болью, которую уже причинил вам, а особенно вашими деньгами.

Хиллман опустил голову.

— По-вашему, мой сын в опасности?

— Да. Возможно, он и не маньяк, этот преступник, но, во всяком случае, не очень уравновешенный тип. Утром звонил он же?

— Он.

— Вам не показался знакомым его голос? В его тоне прозвучали какие-то нотки, я бы сказал, обида. Может, это какой-нибудь бывший служащий вашей фирмы?

— Крайне сомнительно.

— Есть ли хоть доля правды в его утверждении, что Том сам пришел к нему?

— Нет и нет! Том слишком порядочный мальчик.

— Но способен ли он здраво рассуждать?

Хиллман промолчал, видимо, считая мой вопрос излишним, подошел к бару, налил полный стакан виски и залпом выпил.

— Вы не допускаете, что Том придумал всю эту историю с вымогательством при помощи одного из своих дружков или даже нанял кого-нибудь специально для этой цели?

Хиллман высоко поднял пустой стакан, и по его внезапно побагровевшему лицу я понял, что он с трудом сдержался, чтобы не швырнуть им в меня.

— Нелепая мысль! Зачем вы мучаете меня подобными предположениями?

— Я не знаю вашего сына, а вы должны знать.

— Никогда он не поступит со мной так!

— И все же вы нашли нужным поместить его в «Забытую лагуну».

— Я был вынужден это сделать.

— Почему?

— Вы настойчиво задаете мне одни и те же идиотские вопросы! — с бешенством крикнул Хиллман.

— Я пытаюсь разобраться в состоянии Тома. Если есть хоть малейшие основания предполагать, что Том сам придумал эту историю с похищением, чтобы, скажем, отомстить вам или получить деньги, придется обратиться в полицию.

— Мистер Арчер, вы начинаете мне надоедать. Если хотите остаться в этом доме, извольте подчиняться моим условиям.

Мне захотелось плюнуть и уйти, но дело уже заинтересовало меня.

Хиллман снова налил себе виски и выпил полстакана.

— На вашем месте я бы воздержался от столь обильных возлияний, — заметил я. — Возможно, сегодня самый важный день в вашей жизни и вам предстоит принимать ответственные решения…