Киммериец зажал меч зубами и, энергично работая руками, боролся с течением. Внезапно луч света прорезал темноту впереди. Киммериец увидел пенившуюся черную поверхность воды, крутые каменные стены с узкими карнизами и изгибавшийся наверху свод. В одном месте крыша была разрушена, возможно, просто провалилась, и свет проходил через пролом, за светлым участком должна была снова последовать кромешная тьма. Конан успел заметить лестницу, спускавшуюся с карниза к поверхности воды, и судорожно рванулся к ней, сражаясь с потоком, который выносил его на середину. Неистово борясь за каждый фут, киммериец схватился за нижнюю ступеньку и вполз на лестницу. Отдышавшись, он поднялся на ноги, вложил меч в ножны. Ему пришлось все время отплевывать кровь, так как лезвие меча поранило губы.

Киммериец нагнулся, чтобы не задеть потолок головой, и стал ощупывать край пролома в крыше. Убедившись, что камень выдержит его вес, он пролез через дыру и оказался в большой, сильно разрушенной комнате. Большая часть крыши рухнула, так же, как и часть пола, под которым текла подземная река.

Тишина, окутавшая древнюю столицу, казалась зловещей. Конан обдумывал и оценивал все накопившиеся факты и впечатления. Гонг не мог зазвенеть сам. По-видимому, шум был приманкой. Да и плиты вряд ли обвалились случайно. По крайней мере стало ясно, что во дворце был еще кто-то.

Возможно ли, что Иакин нашел сокровища за время своего пребывания в Алкменоне? Могли ли слуги забрать их с собой, когда покидали город?

Выбрав коридор, который, как он думал, вел в ту часть дворца, где он уже был, он торопливо пошел по нему, думая о той речке, которая бурлила у него под ногами. Его мысли сосредоточились на комнате оракула и ее загадочной хозяйке.

Где-то поблизости от той комнаты должен был храниться ключ к сокровищам, если они еще существуют.

Комнаты и залы, которые он проходил, превратились в руины. Конан на секунду задумался, зачем были нужны ступени к подземной речке, но сразу же выкинул из головы этот вопрос. Его не интересовали загадки далекой старины.

Киммериец довольно быстро добрался до тронного зала. Он решил, спрятавшись в нем, дождаться прихода кешанских жрецов, а потом, после того как они проведут фарс совета с оракулом, следовать за ними до места, где спрятаны сокровища. Возможно, они возьмут с собой часть сокровищ. Он удовольствуется оставшимися. Влекомый болезненным очарованием, он снова вошел в комнату оракула и опять стал смотреть на безжизненную фигуру принцессы, которой поклонялись как божеству. Какой секрет скрывался в этой чудесно вылитой форме?

Тело, которое он уже видел, все еще лежало, безжизненное и молчаливое, в нагруднике из золота, но появились небольшие отличия: юбка как-то иначе закрывала ноги, волосы казались значительно длиннее, а лицо утратило алебастровую бледность.

Конан выхватил меч.

— Кром! Она жива!

При этих словах длинные черные ресницы поднялись, глаза открылись и посмотрели на него, таинственные, темные, блестящие, магические. Он настороженно замер и онемел.

Она грациозно села, не отводя от него глаз.

Он облизнул сухие губы и обрел дар речи.

— Ты… Илайя? — проговорил он, запинаясь.

— Я — Илайя!

Голос был глубоким и музыкальным.

— Не бойся. Я не причиню тебе вреда, если ты выполнишь мое желание.

Сомнение загорелось в глазах Конана.

— Как может умершая женщина ожить после стольких веков? — спросил он.

Она подняла руки в таинственном жесте.

— Я — божество, много лет назад на меня обрушилось проклятие высших богов, находящихся по ту сторону границы света. Во мне умер смертный человек, но божество во мне никогда не умрет. Я пробуждаюсь каждую ночь и вместе с тенями прошлого устраиваю приемы, как в былые времена. Человек, беги прочь. Я приказываю тебе — беги!

Голос прорицательницы стал повелительным, и ее тонкая рука поднялась и указала на выход.

Конан, сузив глаза, медленно вложил меч в ножны и шагнул к ней. Без всякого предупреждения он схватил ее в медвежьи объятия.

Она издала не очень похожий на божественный крик, затем раздался звук рвущегося шелка, киммериец одним резким движением содрал с нее юбку.

— Божество? Да?!

Его слова были полны яростного презрения. Он игнорировал бешеные попытки своей пленницы освободиться.

— То-то я думал, почему это принцесса Алкменона говорит с коринтианским акцентом? Как только я подошел поближе, то сразу узнал, откуда ты. Ты — Муриела, танцовщица Зархебы Коринтианского. Эта серповидная родинка на бедре! Я видел ее, когда Зархеба хлестал тебя в Акбитане. Божество! Ха!

Он презрительно, звучно шлепнул ладонью по предательской родинке, и девушка жалко взвизгнула.

От былой властности не осталось и следа. Девушка превратилась в обычную танцовщицу, такую, каких много на любом шемитском базаре. Она презрительно фыркнула и тут же пристыженно заплакала. Ее разоблачитель смотрел на нее с явным торжеством.

— Божество! Ха! Ты одна из женщин, которых Зархеба взял с собой в Кешан. Ты думала, что сможешь одурачить меня, глупышка? Год назад я видел тебя, а я не забываю линии женских фигур. Я думаю, что я…

Извиваясь, как червяк, в его хватке, она со страхом обвила свои тонкие руки вокруг его массивной шеи. Слезы капали по ее щекам, и она зарыдала.

— О, не делай мне вреда! Не надо! Да, я сделала это! Зархеба заставил меня действовать, как оракула.

— Почему, маленькая потаскушка? — загрохотал Конан. — Ты не боишься богов? Кром! Здесь нет ничего настоящего!

О, пожалуйста! — умоляла она, непритворно рыдая. — Я не могла отговорить Зархебу. Я проклята этими языческими богами!

— Как ты думаешь, что сделают жрецы, когда обнаружат самозванку? — спросил он.

Она упала на колени, без остановки моля Конана о милосердии и защите.

Где Зархеба? - спросил он. — Прекрати ныть. Отвечай!

Его нет во дворце, прохныкала она. — Он следит за священниками.

— Сколько людей с ним?

— Ни одного. Мы пришли вдвоем.

— Ха!

Этот возглас был похож на удовлетворенное рычание охотящегося льва.

— Вы, должно быть, оставили Кешан через несколько часов после меня? Как вы поднимались на скалы?

Она тряхнула головой, давясь слезами. Наконец ей удалось внятно сказать что-то, но так тихо, что Конан не расслышал. Он схватил ее и принялся трясти.

— Ты прекратишь это бормотание? Отвечай мне! Как вы забрались на скалы и спустились в город?

— Зархеба знает скрытый путь. Жрец по имени Гварунга раскрыл ему и Тхутмекри эту тайну. С южной стороны к скалам примыкает широкий пруд. Под водой, левее большого вкрапления кварца, есть пещера, невидимая снаружи. Нырнув, мы оказались в ней, у подножия лестницы, которая вела в город. Выход из пещеры закрыт густыми зарослями.

— Я поднялся на скалы с восточной стороны, — пробормотал он. Хорошо. Что затем?

— Мы дошли до дворца, и Зархеба оставил меня среди деревьев высушить одежду, а сам отправился осматривать комнату оракула. Я не думаю, чтобы он полностью верил Гварунге. Пока он ходил, раздался звук гонга. Вскоре Зархеба вернулся и привел меня в комнату, где божественная Илайя лежала на возвышении. Он снял с мумии украшения и одел их на меня. Затем он ушел, чтобы спрятать тело Илайи и проследить за священниками. Когда вошел ты, мне захотелось подойти и попросить, чтобы ты унес меня отсюда, но я и тебя испугалась. Я подумала, что смогу от тебя избавиться.

— Что ты должна сказать как оракул? — проговорил он.

— Я должна была приказать священникам взять Зубы Гуахаура и отдать их Тхутмекри как залог военного союза, или оставить остальное во дворце в Кешане, если король не согласится с предложением Тхутмекри. Еще я должна была сказать, чтобы с тебя содрали шкуру.

Он не обратил внимания по последнюю фразу.

— Если мне удастся поймать Тхутмекри, я вырежу ему печень.

Горулга тоже участвует в этом обмане?

— Нет. Он верит в своих богов и неподкупен. Этот план целиком придуман Тхутмекри. Зная, что кешанцы должны посоветоваться с оракулом, он тайно отправил меня с посольством из Зимбабве.

— Хорошо! Будь я проклят, — пробормотал Конан. — Священник, который честно верит своему оракулу, не может быть подкуплен. Кром! Как хотелось бы быть уверенным, что это Зархеба ударил в гонг: но знает ли он, что я здесь и мог ли он знать о проваливающихся плитах? Где он сейчас, черт побери?

— Он прячется в зарослях деревьев лотоса рядом со старинной аллеей, которая ведет от южной стены к дворцу, ответила она.

Затем она снова стала канючить:

— О, Конан, сжалься надо мной! Я боюсь этого дьявольского старинного места. Знаешь, я все время слышала звуки крадущихся шагов. О, Конан, забери меня отсюда! Зархеба убьет меня, когда я выполню все, что он приказал. Я знаю это! Он дьявол. Жрецы могут убить меня, если раскроют обман! Он спас меня от торговца рабами, который украл меня из каравана, шедшего через южный Котч, а затем заставил участвовать в этом ужасном деле! Спаси меня от него! Ты не можешь быть таким жестоким, как он. Не оставляй меня умирать здесь! Пожалуйста!

Она стояла на коленях, ухватившись за Конана, ее прекрасное заплаканное лицо повернулось к нему, ее черные волосы в беспорядке ниспадали до пола. Их тонкий аромат достиг ноздрей Конана, и это решило судьбу девушки.

— Слушай меня. Я защищу тебя от Зархебы. Жрецы не узнают о твоем предательстве, но ты сделаешь то, что я скажу тебе.

Она пообещала искреннее повиновение, обняв его за шею и как бы ища защиты в соприкосновении.

— Когда придут жрецы, действуй, как Илайя. Будет темно, и в свете факелов они не увидят разницы. Ты скажешь им:

«Желание богов таково, чтобы стигиец и шемитские собаки были выдворены из Кешана. Они воры и предатели, которые строят козни, чтобы ограбить богов. Пусть о Зубах Гуахаура поручат заботиться генералу Конану. Пусть он ведет армии Кешана. Он любим богами».

На лице ее появилась покорная обреченность.

— Но Зархеба? — крикнула она. — Он убьет меня!

— Не беспокойся о Зархебе, — проворчал он. — Я позабочусь об этой собаке. Ты сделаешь, как я сказал. Приведи в порядок волосы. Они упали на плечи, — Конан, поправляя драгоценный камень в ее волосах, погладил их.

— Цена одного этого камня — целая комната рабов. Одень юбку. Она немного порвалась, но священники этого не заметят. Вытри лицо. Божество не кричит и не плачет, как маленькая девчонка. Кром! Ты вылитая Илайя — лицо, волосы, фигура и все остальное. Если ты сыграешь божество перед жрецами так же хорошо, как передо мной, ты легко их обманешь.

— Я попытаюсь.

Она задрожала.

— Хорошо. Я пойду искать Зархебу.

При этих словах она вновь занервничала.

— Нет! Не оставляй меня одну! Это заколдованное место!

— Здесь нет никого, кто бы повредил тебе, — нетерпеливо сказал он. — Никого, кроме Зархебы, а я пойду присмотрю за ним. Я вернусь быстро. Я буду наблюдать поблизости на случай, если что-нибудь случится во время церемонии, но если ты сыграешь свою роль как следует, ничего не случится.

Повернувшись, он торопливо вышел из комнаты оракула. Позади него всхлипнула Муриела.

Он плавно двигался вниз по мраморным ступеням, как пантера, с мечом в руке. В вышине мерцали звезды. Если священники Кешана пришли в город, то они не издавали ни звука, который мог бы их выдать.

Конан различил старинную, с разрушенным настилом аллею, ведущую к югу. Он осторожно скользил по ней в густой тени кустов, но пока не увидел впереди деревьев лотоса. Это была странная поросль, необычная для черных земель Кешана. Здесь, по словам девушки, должен был скрываться Зархеба.

Спрятавшись в кустах, Конан стал вглядываться в заросли лотоса. Неожиданно его взгляд наткнулся на встречный взгляд. Человек смотрел прямо на него. Прошло несколько секунд. Лицо не двигалось. Конан мог утверждать, что темный пучок внизу был короткой черной бородой.

Внезапно Конан сообразил, что Зархеба на полторы головы ниже. Однако их глаза были на одном уровне.

Конан, напрягая зрение, пытался увидеть, на чем стоит этот человек. Наконец киммериец сумел разглядеть то, отчего у него перехватило дыхание, — непосредственно под головой человека просматривался черный ствол дерева.

Совладав с собой, Конан с быстротой хищника ринулся к бородатому лицу и раздвинул кусты. На ветке дерева, подвешенная за свои собственные волосы, висела голова Зархебы.