Вскоре жизнь надолго разобщила нас с Андреем. Он уехал с семьей в Донбасс, в Сталино, учился там и стал горным инженером. В письмах (изредка мы обменивались письмами) я отзывался об избранной им профессии со снисходительностью. С моей точки зрения, мне повезло больше, — я стал гидрографом.

…Все сбывалось, как в счастливом сне.

Гидрографическое судно «Нерпа», на котором мне предстояло работать, должно было пройти по границе материковой отмели северных морей, исправляя отдельные неточности на карте. Конечной целью экспедиции была северо-западная окраина моря Лаптевых, где в океан особенно далеко под водой выдавалась материковая отмель. Места эти, вчерне обследованные седовцами во время дрейфа, по-видимому, сулили еще много неожиданностей для гидрографов. Там же располагался и район гипотетической земли Санникова, о существовании которой больше ста лет спорили ученые. Начальник экспедиции рассчитывал к сентябрю быть уже в районе белого пятна.

Я вышел на палубу. Соленые брызги летят в лицо, крепко покачивает.

Над горизонтом протянулась узкая полоска, что-то вроде неподвижного перистого облака. Это отражение далеких, еще не видных льдов — ледяное небо. Потом повеяло холодом, на волнах закачались зеленовато-белые ледники. Кромка льда была недалеко.

У восточных берегов Земли Франца-Иосифа нам пришлось задержаться, зима надвинулась быстро, быстрее, чем ожидали.

Мы спустились к югу, однако южнее обстановка была также неблагоприятна. С тревогой наблюдали мы, как белесая пленка покрыла море. Зыбь от винтов колебала ее, и она собиралась складками, подобно гофрированной стали.

Все плотнее делались льды вокруг. Вечером 29 сентября справа по борту блеснули огоньки с мыса Челюскин. Утром, поднявшись на палубу, мы увидели, что пролив Вилькицкого, соединяющий Карское море с морем Лаптевых, заперт наглухо льдом.

Нам предстояло зимовать у самой северной оконечности материка, в одной из бухт Таймырского полуострова.

Берег Таймыра выглядел безрадостно: плоская тундра чуть заметно поднималась к югу, сливаясь вдали с туманным небом. Мне вспомнилась характеристика Норденшельда, впервые обогнувшего мыс Челюскин на корабле:

«…местность эта была самой однообразной и пустынной из всех виденных мною на Крайнем Севере».

Однообразной она и осталась, но пустынной ее назвать было уже нельзя. В шести километрах от бухты, где «Нерпа» отдала якорь, поднимались бревенчатые дома станции, отстроенной еще Папаниным.

Все было здесь добротно, прочно, солидно: жилые помещения, научные павильоны, гараж для вездеходов-амфибий, скотные сараи — целый поселок. Только одно неприятно поражало взгляд — пустынная гладь ландшафта: тундра, льды, вода, — ни деревца, ни кустика вблизи зимовки.

И лишь в кают-компании, так по аналогии с кораблем называлась общая комната, где по вечерам собирались все зимовщики, я увидел зелень, которой так недоставало здесь. Широкие листья пальмы-хамеропс и фикусов глянцевито поблескивали в ярком свете электрических ламп. Увы, то была подделка, искусственные растения в кадках, наполненных не землей, а опилками.

— И на том спасибо, — говорили с улыбкой зимовщики, — зеленый цвет все-таки отдых для глаз. А то ведь выйдешь за порог, — серо да бело все, полярная ночь…

Наступившая ночь, впрочем, показалась мне менее гнетущей, чем я представлял себе.

Это — не кромешная тьма. Нет, на широте мыса Челюскин в самую глухую полярную полночь, то есть в декабре, остается на горизонте, на его южной стороне, слабый отблеск. Метеорологи называют это «краем дня». Похоже, будто солнце, уходя за горизонт, неплотно притворило за собой дверь, оставив узенькую щелку, через которую проникает немного света.

Небо очень ясно, — в полнолуние видно было совсем хорошо, и самолеты, поднимавшие барографы для метеонаблюдений, ежедневно взлетали и садились при самом ограниченном количестве костров на аэродроме.

Физическая работа на воздухе, охота, прогулки на лыжах считались лучшим средством против полярной меланхолии. В большой цене была также шутка. Нигде я не видел, чтобы смеялись так много и охотно, как на этой зимовке.

В ту зиму пищу для острот регулярно подбрасывал Московский центральный телеграф. На самой северной оконечности материка героем дня был Бородавкер.

В адрес мыса летели телеграммы, одна за другой, требовательные, просительные, угрожающие. Бородавкера вызывали в арбитраж, Бородавкера с нетерпением ждали в каких-то учреждениях. Бородавкера понуждали выполнить и то, и это. Но зимовщики мыса Челюскин, при всем желании, ничем не могли помочь. Бородавкер никогда не значился в списках зимовщиков.

Кем был таинственный Бородавкер? Почему его связывали с зимовкой?

Вечерами на этот счет в кают-компании возникали самые фантастические предположения. Соседи-радисты с островов «Комсомольской Правды», с Домашнего, с Оловянного, с Уединения и даже с Хатанги сочувственно запрашивали: «Ну как? Куда опять вашего Бородавкера вызывают?».

Полярная эпопея Бородавкера кончилась внезапно.

— Конечно, Челюскинец, — сказал вдруг гидролог «Нерпы», — в этот день зимовщики обедали у нас на корабле. — Ну, ясно, станция Челюскинец! И как это раньше не пришло нам в голову?..

Хохот тотчас покрыл его слова. Телеграфистки спутали подмосковный поселок Челюскинец, что по Северной железной дороге, с мысом Челюскин, лежащим на рубеже двух арктических морей.

Тайна разъяснилась. Радиограмму начальнику телеграфа придумывали сообща, вложив в нее весь наличный запас иронии и сарказма… Веселые это все были ребята — радисты, метеорологи, летчики, монтеры, слесаря, вездеходчики. С каждым я мог легко свести дружбу, но подружился с Тынты Куркиным, знаменитым на побережье каюром и промышленником.

Он был немолод уже, темное худое лицо его, казалось, потрескалось, как земля в тундре, — так глубоки и часты были морщины. Но двигался он удивительно быстро, стрелял без промаха и на лыжах обгонял меня без труда.

Вездеходчиков — представителей механической тяги — старый каюр не любил. У него были с ними давние счеты. Как-то, когда он отправился в свой обычный обход капканов, один из вездеходчиков выехал ему навстречу, чтобы подвезти груз шкурок. Он думал сделать этим приятное старику. Не тут-то было. Куркин раскричался, затопал ногами:

— Всю тундру мне провонял, — кричал он. — Бензин твой услышит песец, в капкан не пойдет… Теперь капканы надо в другое место переносить…

Собачьи упряжки и вездеходы на Таймыре взаимно дополняли друг друга. Вездеходы поднимают до полутора тонн груза; в крытом балагане на кузове можно расположить и лабораторию, и кухню, и мастерскую. Зато нарты удобнее для разведок в глубь тундры.

… Он раскопал мох, лежавший под снегом.

Обычно в дальних походах колонну вездеходов сопровождало несколько собачьих упряжек, подобно юрким посыльным судам при флотилии тяжелых кораблей. Куркин при этом из самолюбия старался держаться всегда на полкорпуса впереди вездехода.

Тынты был незаменим как проводник. Он прекрасно ориентировался в однообразной, плоской тундре, угадывая дорогу по совершенно неприметным для других признакам. Однажды при мне он раскопал хореем мох, лежавший под снегом, внимательно рассмотрел его, потом сказал удовлетворенно: «Знаю эту землю. Был здесь летом» — и вывел вездеходы к морю.

— Ты таймырский Кожаный Чулок, — сказал я ему вечером. Мы сидели в его комнате и перевязывали собакам лапы, израненные о фирновый лед, — часть пути пришлось идти проливом. Куркин поднял голову и вынул трубку изо рта. Я описал ему подвиги Кожаного Чулка.

— Нет, — вздохнул он, — я плохой следопыт, знаешь. Под землей глубоко не вижу. Другие видят лучше…

И он рассказал историю каменного меридиана.

В бытность свою на Новой Земле случилось Куркину сопровождать геолога зимовки в поездке в горы. Поездка оказалась несчастливой. Геолог упал, сломал ногу, Куркину пришлось тащить его на себе. На полпути налетела пурга. Отсиживаться было некогда, пробиваться наугад тоже не имело смысла — геолога при падении угораздило разбить компас.

Как определить, где север, где юг, когда вокруг только белая муть?

— Копай землю, Куркин, — сказал тогда геолог. Куркин всмотрелся в него. Не бредит ли он? Геолог повторил приказание.

Вдвоем они принялись быстро копать землю и дошли до коренных скальных пород. Геологу достаточно было увидеть, как залегают горные пласты, чтобы определить свое местоположение. Ведь Новая Земля представляет собой горный кряж, вытянутый по длине с севера на юг и почти совпадающий с направлением меридиана. А с направлением горного кряжа совпадало и простирание горных пород…

— Это следопыт, — сказал Куркин, — а я что? Я охотник.

…За долгую зиму-ночь мы исходили с Куркиным много километров по берегу, побывали в бухте, где отстаивалась «Вега» Норденшельда, ночевали в домике, построенном спутниками Амундсена.

Сполохи играли на северо-восточной стороне неба. Складки северного сияния колыхались, будто их раздувал едва заметный ветер. Что там, за этим радужным занавесом, — ворота в сказку или все такой же пустынный безбрежный лед?

Я подолгу простаивал так, опершись на ружье и неотрывно всматриваясь в даль. По ту сторону пролива, в каких-нибудь тридцати пяти милях к северу, начиналась Северная Земля. С мыса Челюскин ее видно только в очень ясную погоду, обычно горы ее задернуты непроницаемой пеленой.

Мысль о Северной Земле с тех пор, как я узнал историю ее открытия, неизменно поддерживала и ободряла меня.

Если уж этот огромный гористый архипелаг, расположенный совсем рядом с материком, открыли так поздно, то что ж удивительного, что не открыта еще Земля Санникова?

Минуло двести лет с тех пор, как штурман Семен Челюскин, участник экспедиции лейтенанта Прончищева, добрался на собаках к мысу, названному впоследствии его именем. Семен Челюскин долго стоял, держа у глаз подзорную трубу и вглядываясь в неспокойное море. Даль затянута была туманом. Туман, туман, — хоть режь его ножом!

В 1878 году Норденшельд подошел к мысу с запада, морем. Туман был таким густым, что моряки, стоявшие на носу, не видели кормы своего судна. «Вега» и «Лена» перекликались гудками, чтобы не наскочить друг на друга. Впереди были льды. Норденшельд стал на зимовку.

На следующее лето, в такой же туман, он обогнул Таймыр и поплыл дальше на восток, не догадываясь, что был всего в нескольких десятках миль от неизвестного архипелага.

В клочьях тумана вырисовывались контуры земли.

Нансен на «Фраме» прошел мимо Северной Земли, оставив ее влево по борту, и не заметил ее.

В 1901 году у мыса Челюскина зимовала экспедиция Толля, отправлявшаяся на поиски Земли Санникова. Толль также не увидел на севере ничего, кроме тумана.

Долгие годы все пространство, занятое в действительности обширной гористой страной, закрашивалось на карте ровной синей краской.

Только Вилькицкий, возвращаясь на «Таймыре» и «Вайгаче» после картографических изысканий на востоке, случайно наткнулся на Северную Землю. Он пытался обойти ее, долго шел на север и вынужден был вернуться, встретившись со льдами, так и не увидев, где же кончается открытый им архипелаг.

По существу вторично открыл Северную Землю Ушаков, заменивший, наконец, четкими линиями на карте прерывистый и неуверенный пунктир…

Теперь, вспоминая о своих размышлениях на пологом берегу Таймыра, я представляю тогдашнюю свою позу отчасти как символическую. Я стоял лицом к океану, где клубился туман, и спиной к полуострову, к далеким горам Бырранга.

Тот год, кстати, был необычайно оживленным на полуострове. Значительно западнее нас, в устье реки Нижней Таймыры, зимовала экспедиция, командированная Институтом рыбного хозяйства. Она должна была подняться вверх по реке к озеру, из которого вытекает река, и выяснить возможность организации там рыбного хозяйства. Однако катера экспедиции не смогли преодолеть течение: заупрямилась Таймыра — река бурная и своенравная. Пока меняли конструкцию гребных винтов, подошла зима.

— Поглядели бы, какая река, — оправдывался начальник экспедиции, когда моряки с «Нерпы» принимались его вышучивать. — Течение такой быстроты, что вода не замерзает в некоторых местах. Мчится, сломя голову, в глубоком ущелье. Представляете, — настоящий каньон!

Места в центре Таймыра, по его словам, были глухие, нехоженые, особенно горы Бырранга, перегораживающие полуостров с запада на восток.

— Начнешь спрашивать у географов, кто там бывал, обязательно вспомнят Миддендорфа, — говорил рыбовод с иронической улыбкой, — за сто лет после Миддендорфа там почти не был никто…

Миддендорф, по его мнению, сделал открытие огромной важности, незаслуженно забытое и не разработанное до конца его учениками. Он обнаружил, что нигде на земле лесная растительность не проникает так далеко на север, как на Таймырском полуострове. Высокоствольный хвойный лес в Норвегии близ Альтена считался форпостом лесов в северных широтах. Между тем Альтен лежит всего под 70 градусом северной широты, тогда как Миддендорф на Таймыре наблюдал лес градуса на три севернее.

«Тому должно быть благоприятствуют особые местные обстоятельства», — замечает Миддендорф, но замечает мимоходом, не делая более никаких пояснений.

Мне запомнились слова знаменитого географа. Наверное, в другое время и при других обстоятельствах я иначе отнесся бы к этой загадке. Но знакомство с участниками речной экспедиции произошло уже на исходе зимы, когда мы готовились к продолжению нашего плавания.

«Край дня», светлая щель на южной стороне горизонта, имевшая до того зеленовато-желтый оттенок, стала медленно наливаться багрянцем. Солнце приближалось к нашим широтам.

15 февраля долгожданный луч сверкнул над тундрой…

Весной возобновились регулярные рейсы самолетов, и домой со всех зимовок полетели толстые пачки писем. С одним из самолетов я отправил письмо в Москву, где в одном из научно-исследовательских институтов работал Андрей. Я подробно описывал свою первую зимовку, охотничьи подвиги. Упомянул о неисчерпаемых залежах угля на Таймыре. Привел по памяти и слова Миддендорфа об «особых условиях».

Возможно, что в тот день, когда «Нерпа» вышла, наконец, в море Лаптевых, Андрей уже получил мое письмо и, подойдя к карте на стене, с напряженным интересом вглядывался в очертания самой северной оконечности Евразии.