Ирена казалась совсем юной — ослепительно белая блузка с воротничком-жабо, облегающая бедра юбка. Стройная алебастровая шея и длинные, спадающие на плечи волосы.

Она обольстительна, подумал Вильям. В последнее время многие женщины казались ему обольстительными. И это оттого, что Беата приходила с работы поздно, уставшая: в больнице не хватало санитарок, и из любви к чистоте Беата, конечно, не могла оставить что-нибудь неубранным, поэтому частенько сама хваталась за тряпку и ведро. От мытья полов руки у нее стали красными, потрескались. Она сказала, что так продолжится еще с месяц, и Вильям решил не бунтовать. Теперь он сам покупал в магазине продукты, готовил ужин — только к ужину семья собиралась вместе. Вильям старался приобщить к кухонным работам и сына, но тот всегда ухитрялся куда-нибудь исчезнуть или отговаривался, что ему нужно делать уроки. И Вильям оставался один на один с картошкой, фаршем и кастрюлями, но на все это и не жаловался бы, если бы Беата не возвращалась домой такой усталой.

— Не надо, очень тебя прошу, не надо… — в постели Беата снимала его руки со своих плеч, и Вильям тогда проклинал больницу и больничную администрацию, которая совсем не заботилась о штатах, и даже проклинал любовь Беаты к чистоте. Если и случались минуты близости, то они бывали холодными, односторонними и скорее напоминали уплату налогов или квартплату.

Вот почему Вильям все чаще и чаще замечал соблазнительных женщин, это, естественно, иначе и быть не могло.

Андрей Павлович выслушал Вильяма нехотя, он уже начинал сожалеть, что принял на работу этого зануду.

— Двадцать лет скоро, как я здесь работаю, и никогда никаких лекал не требовалось, — сказал Андрей Павлович с нескрываемой злостью.

Только после того, как Вильям раза три рассказал ему о возможном визите инспекции по государственным стандартам, Андрей Павлович нажал однажды кнопку звонка под крышкой письменного стола. За дверью звякнул электрический звонок, и тут же вошла Ирена. Она стояла в ожидании распоряжений и казалась еще привлекательней. Интересно, сколько ей лет? Больше двадцати, но меньше двадцати пяти.

— Ирена, — сказал Андрей Павлович, — по штатному расписанию вы числитесь у нас лекальщицей.

— Да, я знаю… — От смущения она казалась еще более юной.

— Ирена, товарищу требуется несколько лекал, будьте добры, сделайте их!

— Хорошо! — согласилась Ирена. — А как мне их делать?

— Товарищ скажет.

Вильям подумал — пора вмешаться, чтобы не поставить директора в смешное положение. Он сказал, что Андрей Павлович, должно быть, не так понял — ему нужны не мелкие лекала, а большие, изготовление которых сложное, требует большой точности, поэтому очень трудоемкое, что для этого нужно отдельное помещение со столом и мощным освещением, что нужен картон соответствующей марки и специальные чертежные инструменты.

Нажав другую сигнальную кнопку, Андрей Павлович вызвал Валентину Мукшане. Она объяснила, что есть и картон, и чертежные принадлежности, и лаборатория с соответствующим оборудованием, которую завхоз забил всяким хламом.

А через час выяснилось, что директор какое-то время сможет обойтись без секретарши, и бухгалтер из нештатных фондов заплатит за эту работу, и что Ирена теперь на работу будет приходить во вторую смену, ведь Вильям сперва должен справиться со своими обязанностями в раскройном цехе, а уж потом браться за лекала.

Когда все они покинули кабинет Андрея Павловича, Валентина зло усмехнулась:

— Не удивлюсь, если эти лекала вы будете делать все ночи напролет!

Теперь Вильям утром вставал и уходил, возвращался только в полночь. Когда он сказал Беате, что в течение нескольких месяцев будет работать в две смены, она только согласно кивнула. Он ожидал хоть какой-нибудь реакции, хоть незначительной ревности, каких-то сомнений, но не дождался. Это его огорчило. Он все время думал об этом — почему все случилось именно так и не иначе и, вспомнив прошлое, пришел к выводу, что Беата всегда подчинялась его воле, соглашалась со всем, что он говорил. Да, ему повезло: у него на редкость хорошая жена! Даже когда он ежедневно приходил домой пьяным, скандалов она не устраивала, другая наверняка бы это делала. Лишь в первые годы после свадьбы она, помнится, протестовала, но и тогда — только тихонько поплачет в другой комнате или на кухне. Природа наделила ее очень спокойным характером.

Пока завхоз, проклиная свалившиеся на него заботы, рассовывал свой хлам по чердакам и подвалам, пока электрик приводил в порядок электропроводку в лаборатории и менял лампы дневного света, пока столяр чинил расшатавшийся инвентарь, Вильям просиживал вечерами в технических библиотеках. Конструирование лекал в техникуме он изучал, но многое забылось. Теперь он освежил свои знания. Книги по швейному производству в отличие от литературы по электротехнике, радиотехнике или металлообработке в библиотеке, видно, спрашивали редко, и Вильям набрал их целые горы. Некоторые издания на немецком языке до него никто даже не открывал.

Нельзя сказать, что он каждый день делал открытия, но они случались. Книги по конструированию и перекопировке лекал он одолел за неделю. Кроме того, Вильям познакомился с материалами по организации массового пошива и нововведениями в этой области, которые появились в разных странах.

Всюду боролись за экономию, за снижение отходов до минимума. Если на костюме удавалось сэкономить всего один сантиметр ткани, то общая экономия даже в государствах-карликах исчислялась в десятки километров. Разрабатывались методы рационального раскроя, операции максимально автоматизировались. Об автоматизации Вильям читал просто для сведения: «Мода» совсем не то предприятие, где можно было бы установить настилочные автоматы, про такие в республике и слыхом не слыхивали, однако о новых методах раскроя подумать стоило.

Размышлять Вильям отвык уже давно. В последние годы он опирался на рутину — раскроить по шаблону костюм для него не составляло никакого труда: как съесть, скажем, завтрак или пройтись до газетного киоска. С интересом он работал, если попадалась ткань с ярким рисунком или кривобокие клиенты. Если случалось, что он ошибался, то на примерке это обычно можно было исправить. Теперь индивидуальный пошив по сравнению с массовым казался Вильяму этаким паровиком, совсем тихоходным, который точно в срок и без всяких недоразумений прибывает на все станции и в пункт назначения.

Когда лабораторию привели в порядок, у Вильяма больше не оставалось времени на библиотеки, но он решил не бросать начатое дело. В библиотеках он находил для себя все больше интересного.

Лаборатория находилась на четвертом этаже дома, расположенного со стороны улицы. Сверху и снизу ее окружали квартиры, а из окна открывался вид на черную просмоленную крышу конюшни и на кошек, которые по ней прогуливались. Это была довольно просторная комната со входом прямо с лестницы. В прошлом это была контора бывшего домовладельца, здесь он принимал квартплату. Другая дверь вела в квартиру домовладельца, но теперь она была замурована и лишь неровная штукатурка указывала на этот вход.

Посреди помещения во всю длину стоял раскройный стол с бейцованным краем, над ним с потолка низко нависали лампы дневного света. Вдоль одной стены — крючки для полугодовых и готовых комплектов лекал, вдоль другой — конторские шкафы, несколько табуреток и огромное кожаное кресло, в котором можно утонуть, как в пуховой перине. Кресло, вероятно, принадлежало домовладельцу и оно еще не исчезло отсюда то ли потому, что было огромным, то ли потому, что его занесли в список инвентаря.

Ирена, провалившись, подпрыгивала в нем и весело смеялась, как умеют смеяться только дети.

Для работы ей выдали три инструмента — ножницы, сапожный нож и скальпель — вырезать начерченные на картоне лекала, а это было совсем не так просто, выровнять края и, наконец, пропарафинить. На второй день Вильям разрешил ей рейсфедером проводить на лекалах линии, определяющие направление нитей, проставить на лекалах размеры.

Теперь, когда они работали вместе, Ирена как будто старалась выдержать определенную дистанцию, чего раньше не замечалось. Раньше казалось, что ее можно в любой момент пригласить в кафе или кино, и она сразу же с готовностью согласится, теперь все было иначе. Теперь они работали совсем рядом и в то же время дальше друг от друга, чем раньше: прежде Вильям никогда не думал, что близость с ней возможна, а теперь эта мысль не покидала его. Может, это произошло из-за уклончивости Беаты, — она причиняла ему страдания, а может из-за юбки, вздернутой по-модному значительно выше колен, ноги у Ирены были абсолютно безупречные. Своим поведением она, однако, не побуждала к близости, не давала повода сделать хотя бы шаг в этом направлении, и Вильям ничего не предпринимал. Он уже так давно ни с кем не заигрывал, и теперь на это был способен разве только в своем воображении. Может, он и попытался бы сблизиться, но его очень пугала разница в возрасте. Ему казалось, что она широко распахнет глаза и, изобразив недоумение, спросит:

«Чего тебе, дяденька?»

Обещать он ей ничего не мог. Он был старомоден, считая, что необходимо что-то дать взамен или хотя бы туманно кое-что наобещать.

Ирена была неглупой девушкой, она много читала и сказала как-то, что на танцы вообще не ходит. Раньше, в семнадцать лет, ходила. Теперь скакать под шейк ходят даже тринадцатилетние, и она в свои двадцать два выглядит в такой компании как бабушка. В клубах, где оркестр с саксофоном играют на вечерах для старшего возраста фокстрот и медленный вальс, кавалеры сплошь закоснелые холостяки, от которых за версту несет козлом или такие, что не раз уже разводились.

Случилось все совсем неожиданно. Ирена стояла у стола и никак не могла разобрать размер, который Вильям на лекале отметил карандашом. Цифры надо было жирно обвести тушью, под ними более мелкими цифрами указать номер государственного стандарта. Она попросила Вильяма, чтобы подошел и разобрал, что он там понаписал.

Вильям подошел сзади, обнял хрупкие плечи Ирены и хотел рассмотреть лекало, но вдруг почувствовал, что она будто оцепенела, что тело под тонкой шелковой блузочкой слегка дрожит, и заметил, как от глубокого дыхания вздымается ее грудь. Губами он коснулся ее волос и шеи, а она стояла не шелохнувшись. Он повернул ее лицо к себе и поцеловал. Ее губы были податливы.

В двух шагах от них стояло огромное кресло.

Она отдалась легко, молча, сопротивление ее таяло мягко, как масло на сковороде.

Потом, дома, лежа рядом с Беатой, Вильям оправдывал себя — жена сама виновата в случившемся. Жена и эта проклятая больничная администрация, которая не обеспечивает ее санитарками. На самом деле он гордился тем, что случилось, гордился, что овладел Иреной, что она так молода. Ему подумалось, что завтра снова окажется с Иреной наедине, и от этой мысли растерялся. Что же он скажет ей завтра, что пообещает? И решил, что разыграет великую любовь.

Ради доказательств в обеденный перерыв он сбегал к цветочницам и купил самую красивую темно-красную розу. Ирена появилась в новом платье, несколько смущенная. Роза привела ее в восторг. Ирена куда-то исчезла, потом появилась с вазой.

Валентина Мукшане зашла узнать, не надо ли заказывать снабженцам картон. Понюхав розу, сказала, что это один из новых сортов, выведенных у нас, в Латвии.

Когда инженер вышла, Вильям, хотя и без особого желания, опять обнял Ирену за плечи.

— Не надо так! — На сей раз она не оцепенела. — Ты можешь прийти ко мне домой… — И вдруг прильнула к Вильяму. — Мне так стыдно за вчерашнее!

Вильям не знал, чем ее успокоить, поэтому молча гладил ее волосы.

На следующий день кресло было перенесено в кабинет директора, а Ирена вернулась к своим секретарским обязанностям, главный инженер нашла возможным высвободить с конвейера одну из работниц постарше, и теперь та помогала Вильяму вырезать лекала. Женщина обрадовалась работе в вечернюю смену, так как муж ее работал только по утрам, теперь же кто-нибудь из них всегда был дома с детьми.

Такая перемена удовлетворяла и Вильяма: продолжение отношений с Иреной ничего хорошего не обещало. Он не видел никакой цели, к которой они могли бы стремиться вместе. Поэтому он отступал. Медленно, но твердо, ссылаясь на занятость. Так от изменений, которые внесла Валентина Мукшане, выиграли все, исключая Ирену, однако она ловко скрывала это.