Где древние Ростов и Суздаль,

там бояре хотят свою лишь правду

поставить, а не хотят сотворить

правды божией - говоря: что нам

любо, то и сотворим…

Введя гостей в дом, Кучка велел звать боярыню с Пересветой да ставить на стол все яства и вина.

Он кланялся и обрядово клял «великую скудость» своей еды, слуг своих леность и дома «тепло худое». Но Юрий был весел, ласкова и княгиня, мирными - Ростислав и Иванка, пришедшие вместе с отцом в усадьбу.

Когда, одевшись в богатые платья, Анастасия и Пересвета спустились вниз, княгиня сказала первой из них, целуя её и лаская взглядом:

- Как прежде, юна, прекрасна! И платье - вельми к лицу…

Анастасия с горечью усмехнулась в душе: «Юна, прекрасна… но как постылы они - и это смиренное женское покрывало, и белое платье с твёрдыми поручами из золотого тканья, и алый бархатный хитон с широкими рукавами да башмаками из парчи и кожи! Одеться бы так, как одета невинная Пересвета: в девичий голубой наряд, без головного женского покрывала, с нерасплетённой толстой косой… Но нет, уж так не одеться: смиренной боярской жене - вековать под тем покрывалом!»

Анастасия тихо сказала:

- Благодарю за добро, княгиня, - и опустила глаза. Гречанка добавила, зная о любви боярыни к сыну князя, Андрею:

- Горлинка сизокрылая! Потом позвала Пересвету:

- Ты, дева, поди ко мне!

Поцеловав и внимательно оглядев Пересвету, она сказала князю с довольной улыбкой:

- Млада, словно цвет весенний! - и быстро перевела глаза на сына Иванку. Князь понял, секунду помедлил, кивнул княгине и весело произнёс:

- Да, девы русские краше всех!

- Эта же всех прекрасней! - бесстыдно глядя на Пересвету, громко проговорил вдруг старший из княжичей, Ростислав, успевший уже приложиться к чаше.

Князь строго взглянул на сына. Княгиня поджала губы. Боярин, заминая неловкость, истово попросил:

- Отведайте скудную пищу. Прошу тебя, добрый князь. И тебя, княгиня. И вас, преславные княжичи!

Он мягко велел жене:

- По доброму обычаю - чти гостей! Анастасия склонилась:

- Милости просим, князь…

- С пути славно и пить, и ясти! - не обращая внимания на строгость отца, с откровенной алчностью вновь произнёс Ростислав и первый, прямо руками, схватил со стола еду.

Князь промолчал. Лицо его помрачнело. Потом, тряхнув головой, он весело улыбнулся, будто решил не гневить себя в этот день пустыми делами. Выпив и взяв еду, он повернулся к Кучке и, улыбаясь, как прежде, громко сказал:

- Пить нам в хорошем доме во благо. Однако, боярин, пришёл я к тебе по иному делу. Ибо я помню завет отца моего, премудрого Мономаха: «Питию, еде, спанью не предавайтесь… не будьте ленивы ни на что доброе!» За этим добрым я к тебе и приехал.

Кучка насупился. В сердце его шевельнулась тяжёлая, застарелая злоба. Но он заставил её смириться: к чему до срока давать ей волю? Мудрее - повременить. К тому же князь ему даже и нравился: смелый в решениях, умный, весёлый и твёрдый, - такого бы и любить! Ан, больно уж жмёт… всю жизнь теснит, супротивник!

- Нетерпелив же ты, княже! - помедлив, сказал боярин с невольно выступившей на губах дружелюбной усмешкой. - Уж лучше за чашей твори веселье…

Но князь, как видно, принял внезапную мягкость в голосе Кучки за желание идти на уступки. Взглянув на Кучку и всё ещё улыбаясь, он громче, твёрже ответил:

- Судьба велит мне творить иное. Поэтому я отвечу тебе, как царь Александр Македонянин: «Не по нужде творю, а по судьбе!» Московское порубежье и новый город на нём есть, видно, судьба моя. Оттого о них мысли не покидают…

Кучка смолчал. Сердце его не хотело слушаться воли, но он ещё раз заставил себя смириться. Так, чтобы князь это понял, он сделал вид, что по слабости слуха не слышал последних слов Долгорукого, взял со стола высокие чаши и снова с мягкой настойчивостью протянул одну из них князю:

- Отведай вино сие, княже. Славное есть питьё…

- Отведаю. Ибо питьё лишь у отрока ум отбивает, а муж не теряет разума. Так и я…

Юрий спокойно и быстро выпил, вытер бороду рушником.

- Однако хочу от тебя иного…

Он на секунду запнулся, взглянул на княгиню. Она взмахнула большими ресницами, словно сказала «да!», и князь, улыбнувшись жене, добавил:

- Продай мне, боярин, вотчину эту миром. А с ней продай и здешние твои сёла. Либо же дай их в приданое вон Иванке за дочерью Пересветой: буду строить здесь новый город!

Боярин дрогнул. И без того мясистое, красное лицо его побагровело.

- На то твоя воля, - сказал он глухо. - Однако вотчина мне нужна: сам хочу сесть в ней к старости крепко..

- Крепче меня нельзя.

- Мыслю, что можно. Ибо князь - это воин. Ныне ты либо сын твой - здесь, завтра - сядешь князем на Киев. А я на сем месте - вечно!

- И я хочу вечно. Недаром бежане, сюда придя, остаются тут с превеликой охотой. Недаром и я свой новый город затеял: место это в средине Русской земли! Оно здоровому сердцу подобно для всей Руси. Подумай, Степан Иваныч, реши. А я не скупой: дам тебе за Московскую вотчину много гривен златых…

Боярин упёрся.

- Вотчина от отца. Потому и глаголется: «вотчина» Не продам. О зяте же - дай помыслить…

- Взгляни вон, боярин! - сдержав обиду, вскинул князь длинную, сильную руку и указал за окно, где за лесом и полем лежал московский посёлок. - Твоя вотчина с моим Помосковьем стоит впритык. Как же я буду строить здесь новый город, если земля моя вон на твою находит? Боюсь, - добавил он, усмехнувшись, - что и по твоим лесам пойдут строители с топорами… Боярин привстал, озлобленно крикнул:

- Любого псами стравлю! Не дам ходить по моей земле…

Ростислав, опрокинув чашу, вдруг громко захохотал:

- Ох, строг ты, боярин! - и вновь склонился к столу Юрий свирепо взглянул на сына, потом на Кучку, но вновь сдержался.

- Всех псами не стравишь, ибо и псов не хватит, - сказал он с тем осторожным спокойствием, которого так боялись бояре. - А городу быть на этой земле - судьба!

Кучка тише спросил:

- Кому он надобен здесь, тот город? Князь оживился:

- Чай, знаешь сам, за Москвой-рекой лежит не моя земля. У меня есть дружина, но есть и чужие рати… вдруг да пойдут на Суздаль?

- Им не дойти: далече!

- Однако бежане дошли?

- Бес их, нечистых, гонит.

- Бес же и недруга наведёт. Поэтому надо крепить Московское порубежье. Пусть там, где пусто, встанет посёлок. А там, где стоит посёлок, путь встанет крепостью город. Делам моим надобен он, боярин. Продай же мне эту землю. Чай, видишь: нужна для дела!

Боярин хмуро взглянул на жену, исполнявшую дело хозяйки молча, на дочь, сияющую, как солнце, на княжичей - алчного черноглазого Ростислава и на Иванку - спокойного, с острым и чуть кривым, как у матери, носом. Взглянул он и на смуглолицую княгиню, не то лукаво, не то равнодушно смотрящую на всех чёрными, полными тайн глазами. Потом опять поглядел на строгого князя, подумал и с вызовом, грубо ответил:

- Я сам, князь Юрий, хотел бы торгом взять твоё порубежье…

Князь искренне поразился:

- Ты? У меня? Моё Московское порубежье? Опомнись! Знать, выпил ты медове непотребно!

- Вот и не пил!

- Тогда высоко занёсся. Не упади.

Голос князя вдруг зазвенел угрозой, но Кучка уже не смог удержаться и с прежним вызовом зло сказал:

- По высоте и крылья… Князь быстро встал.

- Я подсеку их, брехун лукавый!

С грохотом упала скамейка. Вскрикнула Пересвета. Большими, одержимо горящими глазами Анастасия взглянула на мужа. Казалось, не князь, а она сейчас кинет в лицо воеводе слова угрозы и обвинений.

Братья-княжичи ждали молча.

И лишь княгиня вдруг мягко сказала князю по-гречески:

- Не злобься… остынь. Князь крикнул:

- Мечом засеку седого!

Княгиня беспомощно оглянулась, взяла его за руку:

- Сердце своё сдержи! - И строго по-русски сказала Кучке: - Очнись, боярин. Чай, это - князь твой, а я - княгиня. Добро ли в своём дому затевать такое?

Боярин медленно поклонился.

- Прости! - сказал он княгине хрипло. - Забылся… И, через силу сдерживаясь, также медленно поклонился князю:

- Отведай же мёду, Юрий Владимирович!

Он потянулся к чаше. Однако князь сердито отвёл боярскую руку с чашей, шагнул от стола и сухо сказал:

- Я вижу, боярин, что торг ты ведёшь неразумный. Зачем тебе эти места на Москве-реке? Ты жаден, своекорыстен. Однако тебе ли эти места? Окинь-ка их оком: холм московский высок - не для тебя, а для князя. Встань на чело холма - и узришь всю Русскую землю от края до края!

- Что же ты видишь с того холма? - с усмешкой спросил боярин.

Князь покраснел от обиды, но всё же внятно сказал:

- А вижу я Русь, стонущую от усобиц и мора. Ещё я вижу, что вы, бояре, своекорыстны.

- А ты своеволен!

- На то я князь.

- На то мы бояре!

- Выходит, меж нами - брань? Боярин уклончиво ответил:

- Зачем же лишь брань? Можно ещё и миром…

- Не всё можно миром.

Князь быстро прошёл от стола к окну, от окна к столу и с горечью бросил:

- Во время оно такие, как ты, воеводы искали правды и чести для всей земли Русской. Недаром вещий Баян славил бояр в старых песнях, ибо ярыми были они впереди полков…

- Так что же, и ныне бояре отчизне по чести служат.

- Нет, ярость ваша нынче не для отчизны, а ради алчной поживы! Ныне и ты яр только на рухлядь и землю, а не на благо Русской земли!

Боярин вскипел обидой:

- А сам почто Долгоруким зовёшься? Чай, ведомо всем, что и сам ты о собственной силе мыслишь. Затем и своих сыновей взрастил, чтобы сели они на уделах по всей Руси, от Дикого Поля до Чуди… вон, княжича Ростислава недаром везде сажал!

Юрий вдруг задержался возле стола. Прищурив острый, внимательный глаз, он встал перед Кучкой.

- Добро! - подумав, сказал он внятно. - Но вот припомни: ведь славен и мудр был мой отец Мономах. Великим князем сидел он в Киеве. А нас, своих сыновей, держал между тем на прочих уделах. Того же и я хочу. Не оттого ли и были при Мономахе по всей Руси добро и покой? Не благо ли мне подумать о том же?

Боярин угрюмо бросил:

- Благо моё, боярское, всё же выше: чай, мы - бояре, всему опора и сила. Нам и решать. А ты теснишь нас…

Князь гневно вскричал, отбросив ногой скамью:

- Не всех я тесню, а таких, как ты! И тесню за то, что вы мне дело судьбы творить не даёте! Вон ты здесь, как вор, моё Помосковье грабишь! Лес мой изводишь! Землю мою дерёшь… тёмных бежан хватаешь в холопы!

- А ты?

Но князь перебил:

- Молчи!

Поняв, что в ссоре со злопамятным князем позволил себе промолвить лишнее слово, боярин попытался было смиренно сказать: «Прости!» - но князь, разъярившись, опять закричал:

- Молчи! - и, остро сверкнув глазами, подставив широкие плечи отроку с княжьей шубой, толкнув ногой наружную дверь, свирепо, грозно добавил:

- Я вижу, злоба твоя сильнее, чем разум. И мы ещё встретимся, погоди!

Яростно хлопнув дверью, он вышел, и в горнице стало тихо.

Преодолев дрожь сердца, Кучка сказал княгине:

- Ты защити хоть меня, княгиня! Князь Бога гневит. Во злобе винит безвинно…

Нерусским, невнятным говором княгиня ответила мягко, но равнодушно:

- Я без меча, боярин. Сам ловок - обороняйся! И вышла вон.