Евфимия сидела одна в боковуше, где ещё так недавно любезничали Карион и Бонедя. Когда, распрощавшись с Можайским, она сообщила, что поимщики рыщут в поисках Бунко, бывший кремлёвский страж призадумался: куда побежать? В Нивнах спасенья нет, там Можайский. В Новгород путь наверняка перекрыт, все туда бегут чуть что. «В дебрях скрыться?» - предложила Евфимия. Карион усмехнулся: «Волки съедят. В особенности пани Бонэдию. Она - лакомый кусочек!» Бонедя строго вмешалась: «Сидеть тут. И не выхыляць се». Бунко вздохнул: «Можно и не высовываться, да обыщики всунутся». Шляхтянка надоумила: «Замыкаць джви». Бунко отмахнулся: «Замкнёшь дверь, а ломы на что?» Тогда уроженка Кракова предложила: «Побежим до Литвы! - И весомо сказала: - Сквозь лес!» Тщетно боярышня возражала: в лесу ведь заблудишься, не успев моргнуть глазом. Бунко вспомнил, что ему доводилось продираться лесами с тайными поручениями к Витовту через Ржеву и Великие Луки. Отроком ещё был, а нитечку запомнил навечно. Оставалось поднабить калиту в дальний путь. Жизнь последнее время всех троих достатком не баловала. Воину приходилось разгружать паузки с товаром на Москве-реке, дабы снабдить Бонедю средствами пропитания. Набрался духу, пошёл к Тюгрюмову. Возвратился довольный, подкидывая на длани увесистую мошну. Купец, узнав об опасности, нависшей над его любимой жиличкой, не мешкая, раскошелился, сказал, мол, сочтутся после. «Большой души человек!» - восхитился Бунко. «Богачество не попортило его душу», - примолвила Всеволожа. «Сколь ни одаривает нечистый, а деньгами душу не выкупишь!» - рассудил Бунко, имея в виду не душонку, а великую душу. Простины были тяжёлые. Бонедя с Евфимией так долго не могли разомкнуть объятий, что Бунко обронил слезу. Боярышня обещала скоро уехать в Нивны, дабы самой не подвергаться опасности, сидючи в Москве. «Прошэ пшеказаць сэрдэчноэ поздровеня пани Акилине!» - наказывала шляхтянка. «Обязательно передам сердечный привет амме Гневе», - обещала Евфимия. «Кеды се знову забачымы?» - то и дело повторяла Бонедя. «Скоро, скоро увидимся», - успокаивала Всеволожа. Вдруг Бонедя всполошилась: «Чы ма пани якесь пенюндзе пши собе?» - и втиснула ей в руку горсть серебра. «Ещё чего! - возмутилась боярышня. - Не ради меня вас снабжал Тюгрюмов. Обойдусь как-нибудь». В препирательствах истекли последние дорогие мгновения. И вот супруги отъехали, а Всеволожа осталась с «пенёнзами» в рукаве.
Смерклось. В раскрытом оконце и так весь день ничего не видишь, кроме высоких сосновых палей, ограждающих дом Тюгрюмова от сторонних глаз. А тут резко упала занавесь августовской ночи. Евфимия за творила окно и зажгла светец. Масла осталось мало, тусклый огонёк коптил. Книги, писанной полууставом, не прочтёшь. Осталось разобрать одр и лечь. Тут в дверь стукнули. Ключница тюгрюмовская Асклипиада показала суровый лик:
- К тебе инока в княжеской карети.
Какая инока? Почто в княжеской?.. Месяц миновал, как осталась боярышня без друзей, одиночествует в сомнениях: в Нивны ли воротиться, уйти в сестричество, под Углич ли попутешествовать, принять постриг в монастыре то ли Рябовом, то ли Рябином, где живёт под куколем бывшая Неонила… Никто одиночку не навещал, даже амма Гнева не подавала знаков. И вдруг - инока! Не судьба ли?
Вошла женщина в чёрной понке, надвинутой на глаза. Облик так знаком!
- Кто ты?
Понка сброшена. Господи! Пред ней нынешняя великая княгиня Софья Шемякина.
- Тише! Я ненадолго. Предупредить…
- Сядь, подруга, - усадила гостью боярышня. - Боишься быть узнанной, а ездишь в царской карете! Велю твою государынину повозку вогнать во двор.
Евфимия вышла. Когда вернулась, княгиня с ужасом оглядывала неказистую боковушу.
- Как бедно у тебя, ясынька!
- Не замужем за великим князем, - усмехнулась боярышня. - Только что-то мы не о том… Зачем снизошла ко мне потемну и втайне?
- Убегай, Евфимьюшка! Митенька велел тебя поймать, привесть к розыску за большие вины, - одним духом выговорила Софья.
- Вот как? - заняла Всеволожа место напротив и взяла княгиню-подругу за руку. - Господь видит, Софьюшка, для тебя сей ночной приход - страшный подвиг! Попытаемся обмануть беду. Расскажи допрежь, ездила ли в Углич со двором? Что Василиус? Что Марья? В тесноте сидеть - не венок плести! А как детки?
- Всё поведаю, - успокоилась Софья. - Жаль, на речи времени отпущено вот столько, - показала выхоленными перстами мелкую щепоть. - Была в Угличе, видела слепого, брюхатую, маленьких. Хотела позвать тебя, воротившись, а где искать? У Можайского вызнала о доме Тюгрюмова. Иван жалостлив. «Пусть, - говорит, - обыщики с ног собьются. Знаю, не скажу. Найдут, не найдут - я тут ни при чём». Сам поостерёгся упредить. Я смелей Ивана!
- Ты смелее, - согласилась боярышня. - Не томи, поведай, как было в Угличе?
- Прибыл государь с двором;- торжественно доложила Софья, - с князьями, боярами, епископами, игумнами. Велел позвать Василия, дружески обнял. Винился, изъявлял раскаяние, потребовал прощения великодушного…
- И государь простил? - не утерпела перебить Всеволожа.
- Слепец, не государь! - поправила великая княгиня. - Он объявил с сердечным умилением: «Нет, я один во всём виновен. Страдаю за грехи мои и беззакония. Излишне любил славу, преступал клятвы, гнал братьев, христиан губил, мыслил изгубить ещё. Я заслужил казнь смертную. Ты ж, государь, явил мне милость, дал средство к покаянию».
- Воистину ли таковы слова изрёк? - не верила Всеволожа.
- Вот крест! - Великая княгиня осенилась и продолжила: - Всё так искренне! Слова - рекою вместе со слезьми. Бояре плакали. Митенька хвалил смирение Васильево. Потом - клятвы с крестоцелованием. Грянул пир в нашем углическом дворце. Василий сидел с Марьей и детьми, взял богатые дары, Вологду в удел.
- Вологду? - одобрила Евфимия.
- Пожелал Митеньке благополучно властвовать в Московском государстве, - закончила великая княгиня.
- В чём я виновата? - удивилась Всеволожа.
- Ты не виновата, - плачуще сказала Софья. - Ты много осведомлена. Знаешь козни Ряполовских, их затеи на грядущее. Под Дамским Волоком наш Вепрев был разбит, едва сам не погиб. Поездка государя в Углич, решение освободить слепого, расстроила весь заговор. Мятежники отправились в Литву, к Боровскому, к Басенку. Не для того же, чтоб там сиднями сидеть.
- Я их дальнейших замыслов не ведаю, - сказала Всеволожа.
Софья тяжело вздохнула:
- Могу ль не верить тебе, ясынька? Поверят ли обыщики? Застенок выдумает вины, навострит язык для несусветицы.
- Застенок? - вспомнила боярышня Дубенского и Бегича.
- Беги, родная! - торопила Софья. - Время ли нам наслаждаться дружеской беседой? Коня тебе я, едучи сюда, взяла. Ты, знаю, вершница изрядная. Вот серебро. Ах, вспомнила. Поимщики приставлены к дорогам на Можайск, на Тверь, на Дмитров, на Владимир…
- На Ярославль, - с усмешкой подсказала Всеволожа.
- Да, и на Ярославль, - кивнула Софья.
- Возьми-ка серебро своё, - вернула ей боярышня тугую калиту, - и забери коня, мне он не надобен. Сама же возвращайся вборзе во дворец. За упрежденье благодарствую, - и чмокнула великую княгиню в щёку.
- Куда ж ты денешься? - спросила Софья.
- К Богу в рай, - ответила Евфимия.
- Под куколь? - испугалась великая княгиня.
- Ах, милая, скорее, а то хватятся. Ты совершила, что могла. Век не забуду.
Боярышня сопроводила гостью до кареты.
Хозяина нашла в Крестовой. Помолилась вкупе с его семейством. При выходе предупредила, что, возможно, хожатые нагрянут этой ночью.
- Хожатые не позыватые? - пробормотал Тюгрюмов. - Взойди ко мне.
Спокойно выслушав Евфимию, купец задумался. Потом спросил:
- Куда тебя увезть, не мешкая? Где сможешь скрыться?
- В Угличе, - сказала Всеволожа, рассуждая про себя: уж там её искать не станут! И спохватилась: - Как увезть? На всех дорогах соглядатаи.
- За что тебя, невинную девицу, не пожаловал Шемяка? - покачал сединами купец.
Евфимия вздохнула.
- Моими происками он освободил Василиуса. Теперь срывает зло. Считает, выпустил из клетки ястреба, хотя и ослеплённого, а сам - ворона. Кто виновник? Я! У нас большие счёты, коль порассказать…
- Сейчас не время, - напрягал чело Тюгрюмов. - Вывезем! Укроем в возу сена.
Боярышня тотчас припомнила шемякинскую казнь.
- Не надо сена! Купец развёл руками.
- Что надо?
- Гроб! - сказала Всеволожа, памятуя о Василии Косом.
Тюгрюмов потёр лоб.
- Нет под рукой готовой домовины. К тому же опытные ищики и гроб досмотрят. О-хо-хо!.. Ах, вот оно! Нашёл!.. Ты помнишь, как Москву терзала язва-прыщ?
- Почти не помню. Лет тогда мне было…
- Всё просто, - перебил Тюгрюмов. - Есть большой ларь. Вожу баранки с кренделями в калашный ряд. Ларь смажем дёгтем, и - на телегу. Тишку - на козлы. Прошку - в саван. Пусть ляжет головою к дверце, обомрёт, коли начнут доискивать. А ты - в его ногах, под кучей скарба, якобы подлежащего сожжению. На месте фонаря повесим колокол. И - в путь! Все сыщики умчатся врассыпную. Мор - дело страшное!..
Не минуло и часу, как Всеволожа в моровой повозке покинула гостеприимный дом Тюгрюмова. Ни у одной заставы не произошло задержки. Снаружи слышались испуганные голоса:
- Быстрее проезжай! Быстрей! Остановились поутру в осиновом подлеске, в заячьих местах.
- Вот тебе конь, - смеялся Прошка, разлучив пару гнедых. - Мы на одном вернёмся.
Был ломовым Гнедко, стал верховым. Боярышня в лесу сменила сряду, приторочила к седлу свой немудрёный скарб.
- На Тверь дорога широка, - заметил Тишка. - Днём не обидят. У Волги заночуешь. Завтра от повёртки до Углича - эх, с ветерком! Всех благ тебе!
Отъехав, Всеволожа видела, как Тишка с Прошкой жгут вымазанный дёгтем ларь. Куда ж его ещё?