Весь день шёл снег. Всеволожа с Раиной вынужденно ехали не столь скоро, как бы хотелось боярышне. Вокруг - белая непроглядность. Приостанавливались в деревнях, указанных дворским, дабы пересесть на свежих коней, усталых оставить известному Кузьме человеку. Заночевать пришлось всё-таки в селе Тагиле, ибо, чуть смерклось, не стало видно ни зги. С рассветом продолжили путь. Снегопад утих. Прояснилось. Споро добрались до Радонежской горы. Осталось перевалить её, спуститься к селу Клементьевскому, за ним - обитель.

Миновали длинный обоз, то ль с мороженой рыбой, то ль ещё с какой кладью. Иные розвальни покрыты рогожами, иные овчинными полостями. Возчики шли обочь, проваливаясь в снегу.

На опупье остановила всадниц застава:

- Кто такие? Куда?

Немного заставщиков. Похаживали по снежному пятаку, посверкивали бердышами.

- Богомолки, - отвечала боярышня.

- Не видали ратников по пути?

- Видели обоз.

- А, - махнул рукой сивоусый. - Снегу выпало на девять пядей. Не пройдут незамеченными… Езжайте!

Чуть отъехали, обе враз оглянулись, будто кто толкнул в спины.

Длинный обоз переваливал гору. Равнодушно пропускали его бердышники.

- Государя кто-то ополошил, коль послал заставу, - успела произнести Евфимия.

Раина в ответ лишь вскрикнула.

Рогожи и полости сами собой послетали с розвальней. Из-под них выскочили вооружённые вой. Началась драка не драка, ибо заставщиков захватили врасплох. Бежать нельзя - снег глубок!

Всеволожа не стала ждать, пока перевяжут захваченных. Понужнула коня… На рысях проскочили Клементьевское.

Врата обители отперты. За ними - сумятица. Мечутся иноки. Скучилась горстка бояр у храма Живоначальной Троицы.

Кто отпер ворота?

- Запритесь! - крикнула Всеволожа людям в воротной башне.

Брадатые чернецы с разверстыми ртами лишились слуха злым промыслом: глядят неосмысленно.

- Запирайте же!

Поздно!.. Вон Юрий Патрикеич, взошед на ступени храма, пытается распоряжаться. Не внемлют! Первые вершники ворвались…

Спешенные Всеволожа со спутницей оттиснуты от своих коней, вжаты в ряды богомольцев, сгрудившихся у паперти.

Главарь налётчиков в малиновом кунтуше со шнурами разогнался к самым ступеням. Конь споткнулся, всадник грохнулся оземь. Всеволожа узнала Никиту Константиновича, вернейшего из бояр Шемяки, брата Петра Константиновича, что нашёптывал великой княгине-матери тайну золотого источня.

Упавшего подняли. Зашатался, как пьяный. Побелел, как мертвец. Хрипло вымолвил:

- Где он?

Прибывшие с ним толклись на конях у паперти.

- Где он?.. Где он?..

Худший из нищей братии вскинул десницу с просящей дланью, левой же рукой указал на запертую дверь храма:

- Там!

Толпа отвернулась. Все глядели к воротам. В них въехал князь Иван Андреич Можайский.

- Где государь? - воззвал он. Голос Василиуса донёсся из храма:

- Брат любезный! Помилуй… Не лишай меня святого места. Никогда не выйду отсюда. Здесь постригусь. Здесь умру…

Евфимия закусила губу до крови. Всё, для чего не жалела себя столь долго, всё рушилось. Народом сызнова овладевали временщики. Чуть воссиял венец делу, чуть узрелся успех конечный - всё полетело в тартарары! Боярышня двинуться не могла - мёртвый камень, и только! Обратилась к Раине на ухо:

- Беги! Игумена тормоши, Зиновия: где государевы дети? Старший - Иоанн, младший - Юрий. Узнай, кто их ведает. Спрячь детей. Не тронусь отсюда, пока не увижу конца…

Раина растворилась в толпе.

Двери храма раскрылись. Великий князь выступил с иконою Богоматери.

Старый инок за спиною Евфимии тяжело задышал:

- С гроба святого Сергия взял икону… Великий князь обратился к Ивану Можайскому:

- Брат и друг мой! Животворящим крестом, сею иконою в сём же храме клялись мы в любви и верности. Теперь что делают надо мною, не понимаю.

- Государь! - спешился Можайский. - Если захотим тебе зла, да будет нам зло. Нет, желаем только добра христианству. Делаем так, дабы устрашить слуг Махметовых, прибывших с тобой. Пусть уменьшат окуп.

Великий князь удалился в храм. Всеволожа сквозь раскрытые двери видела, как он положил икону, пал ниц перед ракой святого Сергия. За ним вошли Можайский с Никитой, стали у дверей.

Громко и внятно звучала молитва из уст Василиуса:

- Господи, Боже мой, на Тебя уповаю! Спаси меня, избавь от гонителя! Да не исторгнет он, аки лев, душу мою, терзая! Нет избавляющего, нет спасающего, Ты, Господи, Боже мой, единственная моя заступа! Если что сделал худо, если неправда в руках моих, если платил злом за доброе, если воевал с тем, кто со мною в мире, пусть настигнет душу мою кара Твоя, пусть втопчётся в землю жизнь моя и слава моя повергнется в прах. Разве я не спасал того, кто без причин враждовал со мною? Восстань, Господи, во гневе Твоём, подвигнись против неистовства, пробудись для меня на суд. Сонм людей стонет вокруг, воззри на них с высоты. Судья народов, услышь мольбу мою, и да прекратится зло. Ты испытуешь сердца и утробы. Воззри: нечестивый начал неправду, был чреват злобой, родил в себе ложь. Рыл ров и выкопал. Замыслил яму и приготовил. Да обратится гнев его на его главу, злодейство его - на его же темя! Славлю Господа по правде Его, пою имя Бога Всевышнего!..

Всеволожа слышала слёзы возле себя. Видела, как Можайский кивнул перед образами и поспешил уйти. Слуха достигли слова, сказанные Никите:

- Возьми его!

Государь встал с колен, огляделся:

- Где брат мой Иоанн?

Никита Константинович подошёл, схватил за плеча:

- Взят ты великим князем Дмитрием Юрьичем! Василиус сник:

- Будь воля Божия!

Его свели вниз, к голым саням.

Тем часом бояр повязанных вывели из обители. Воевода Юрий Патрикеич сызнова пленён, на сей раз не Косым - Шемякой. По толпе - говор: вящие покованы в цепи, меньшие же ограблены, нагими пущены по снегу…

Конями правил в голых санях монах. С ним посадили вязня-богопомазанника.

Евфимия, дыша пламенем, подбежала к Можайскому, повисла на нём:

- Опомнись, Иван!

Он глянул. Удивился? Озлобился! Толкнул боярышню, что есть сил:

- Сгинь, проклятая!

Худые крепкие руки поставили её на ноги, отёрли с лица грязный снег от конских копыт.

Визжали полозья саней, увозивших Василиуса из Дома Преподобного Сергия…

- Сюда, голубонька, в эту вот низкую дверь… Принагнись, пожалуй. Не ушибись… В этот тёмный ход… Не бойся, я тут шла. Ногу вскинь - ступеньки! - Раина безопасным путём вела её в каменные игуменские покои. - Рыщут в обители вой, аки волки в овчарне.

Седобородый под чёрным клобуком, игумен Зиновий вид имел строгий, а голос медвяный. Ему бы не с врагами речи вести, с попечительными князьями.

- Что тебя привело ко мне, девица Евфимия? - ласково молвил он. - Что грозит тебе? Князь Иван Андреич заверил: его люди богомольцев не тронут. Мольбы же мои, не налагать рук на Божья помазанника, оставил втуне. Присядь, дочь моя. Макарий, подвижник наш, возвратясь от татар, навестил обитель, поведал о твоих хлопотах, Бог тебе воздаст…

- Авва! - отдышалась Евфимия. - Где государевы дети, Иван и Юрий? Их спрятать надобно.

- У меня не тронут, - успокоил игумен. - Сюда не взойдут. Маленькие княжата с мамкой в соседнем покое. Твоя услуженница привела их вовремя.

- Авва! - встала Евфимия. - Бога для прошу: укрой потаимнее. Эти люди взойдут, куда им и ходу нет. Мне их повадки ведомы. Не хватит сил сберечь государя, наследников его сохранить - наш долг! Нынешней ночью, едва страсть уляжется, увезу их в надёжное место, за крепкую обережь.

- Куда, дщерь моя? - возразил игумен. - Есть ли места надёжнее?

Всеволожа насупилась, потирая лоб.

- Знаю. Есть. Город Юрьев. Вотчина князей Ряполовских.

Зиновий постоял молча.

- У Ряполовских силы достаточно. Твоя правда. Пойдём.

Прошли в соседний покой.

Чуть переступили порог, боярышне обрадовалась Меланьица:

- Евфимия Ивановна! Прибыла, пожаловала! Государь мне про тебя сказывал. Горе-то какое!

Шестилетний глазастый мальчик, схожий с Василиусом, подошёл степенно. Младший прятался за спиной Меланьицы.

- Ты кто? - спросил Иоанн.

- Боярышня Всеволожа - нам в помогу, - стала объяснять мамка, бывшая постельница Витовтовны. - Твой батюшка государь с ней дружен.

- Моё имя Евфимия, княжич Иван Васильич, - подошла Всеволожа. - Нам надобно собираться в путь.

- Где отец? - спросил Иоанн.

- Государь вынужденно отъехал, - склонился к нему игумен. - Тебя с братцем вручил боярышне.

- Для чего вручил? - вперил в Евфимию настороженно-пытливый взор маленький будущий самодержец.

- Чтобы отвезти к добрым людям, - пояснила она. - Там дождётесь батюшки.

- Где матунька? Где татунька? - заревел за спиной Меланьицы Юрий.

Иоанн, не внимая братнему реву, велел Всеволоже:

- Назови этих людей.

- Князья Ряполовские, - сказала Евфимия. Шестилетний малыш кивнул, словно взрослый:

- Добро. Мы едем.

Тем часом Меланьица облачила Юрия, помогла одеться Ивану. Призванный игуменом инок долженствовал свести их в сокровенное место.

- Неспокойно на душе, дочь моя, - вздыхал архимандрит Зиновий. - Везти наследника с братом без обережи… Хотя до Юрьева недалече… Кметей у меня нет.

- Оружие есть, авва Зиновий? Доспехи по нам с девой есть? - допытывалась Евфимия. На согласные кивки попросила: - Вели доставить, дабы окольчужиться. Большая сила не нападёт. От малой, даст Бог, отобьёмся!

- Подвижник Макарий представил тебя, как суздальскую воительницу, - сообщил игумен.

- Может ли преподобный Макарий столь много ведать и о моей воистости, и о моих хлопотах? - удивилась Евфимия.

- Ему ли не ведать? - склонил голову игумен. Принесли узел с доспехами и оружие.

- Обереги вас Господь! - благословил старец детей и женщин.

Евфимия припала к его руке. Как в редкие мгновения жизни, сделалось страшно.

Спустились в глубокое подземелье. Пламя свечи в руках инока едва освещало низкий потолок, тёмные углубления в стенах.

- Чьи там гробы? - прошептала Раина, приметив край домовины.

- Братия, жившая прежде нас, здесь упокоивается, - отвечал монах.

Меланьица несла Юрия на руках. Иоанн вырвал ручонку из тёплой длани боярышни:

- Отпусти, тётка Евфимья. Сам пойду…

Подземелье расширилось. Свеча озарила престол с крестом на небольшом возвышении, иконы над ним.

- Часовенка под землёй? - догадалась Меланьица.

- Молимся здесь, бывает, - возжёг инок в подсвечнике несколько свечек.

Отдохнули до поздноты. Попеременно сидели на железном ковчежце. Затем иеромонах отслужил напутственный молебен, всех благословил.

Выбрались на воздух вне стен обители. Густой кустарник укрывал выход. Во тьме добрались к дороге с монашьей помощью.

Возница с каптаном ждал.

- Обыскались детей государевых нечестивцы, - поведал монах-конюший. - В игуменские покои не посовестились взойти!

- Есть ли в каптане медвежьи полости? - тревожилась мамка.

- Овечьи есть, - успокоил возница.

Возок заскользил в белоснежную пустоту… Да скользил недолго. Вдруг стал.

Евфимия приотворила дверцу. Луна сияла. Красота ранне-зимняя услаждала сердце. А тошно стало: впереди мерцала оружием кучка вершников.

- Приспел черёд мужеству! - обернулась боярышня к спутнице.

- Чесотка да таперичи, - отозвалась лесная дева. - Сначала из лука стрелим? - выглянув со своей стороны, она изготовилась. - Дверь-то - щит!

Евфимия укрылась за своим «щитом».

- Тётка, дай меч! - потребовал Иоанн.

- Сиди уж! - укротила Меланьица. Монах с козел объявил:

- Что-то машут…

В белой тиши боярышня распознала зов:

- Евфимия Ивановна!

Не помня себя от счастья, отозвалась:

- Карио-о-он!