Протекали за седмицей седмица, а дело, ради которого Евфимия оказалась в Курмыше, не терпящее промешки дело, как кол в водовороте, не двигалось. Жизнь гостьи напоминала акварий, сосуд стеклянный для разведения водожилых: и водоросли в водяничке, и речной песочек, а воли нет. За крепостной заплот не то чтоб выйти - не выглянешь. На мужескую половину без позова не ступишь. Ханиф не зовёт. Изрядно устала Евфимия от банных новизн, от восточных яств, от словоохотливой Асфаны, с кем всё переговорено, пересужено. На просьбу отпустить та просила продлить гостины или избегала ответа.

Раина тоже истощила терпение. Хозяйка, будто не замечая боярышниной тоски, подметила Раинину скуку. «Отпусти девку, - предложила она. - Служанок у меня много». Евфимия, поразмыслив, поняла: её здесь держат намеренно, чтоб не встревала палкой в колеса. И будут держать, пока не решится судьба Василиуса. Хитро придумал Ханиф! Нет замысла расстроить его придумку.

Дюдень как-то показался мельком. Не подошёл, издалека поприветствовал. Значит, досталось бедному за появление подопечной в Курмыше. Пусть не по пяткам, а всё же крепко. Теперь нет на него надежды.

Асфана, весёлая, вошла в ложню гостьи и объявила:

- Сегодня к нам - песельник! Ещё в Орде Мамутек купил его. Большой полон пригнали с Южной Руси. С тех пор возит с собой царевич русского соловья. Мой Канафи одолжил яшника на вечер. Пошли…

Женское общество собралось в саду. По одну сторону пруда - жёны Ханифа с боярышней и её девушкой, по другую - длинный худырь с узким ликом, впавшими ланитами, взором огненным. В руках будто лютня иль балалайка, только больше, пузастее.

- Как прозывают песельника? - спросила Асфану Всеволожа.

- Мы зовём Митуса… Гордость уруситов! Теперь - наш! По-татарски может. Тебе будет петь по-русски.

Длинными тонкими перстами Митуса прошёлся по струнам. Побренчал, настраиваясь… Запел райским голосом, но с земной тоской:

- Тьфу, поёт! - озлилась Асфана. - Одни слёзы! Зачем? У нас полный пруд воды.

- Дозволь говорить с Митусой, - спросилась Евфимия.

- Что ты! Нельзя, нельзя, - замахала рукой хозяйка.

Гостья встала и удалилась в дом, сопровождаемая Раиной.

- Боярышня, бежать надо. В лес хочу-у-у! - не впервой запричитала дева.

- У тебя в тяжкий час одно слово - «бежать»! - гневалась боярышня. - Как бежать? Куда бежать? Всюду глаз…

- Измыслю как, - не унялась ловкая наперсница.

- Сбежишь - вернут! - отрезала Всеволожа. Взошла, молитвенно сложив ладошки, Асфана.

- Что ты ходишь, как семенишь? - набросилась на неё Евфимия.

- Так красиво, - опустила татарка повинный взор. - У нас принято так.

Боярышня не сумела взять себя в руки, продолжала ехидничать:

- «Решила ворона, как куропатка ходить, позабыла и собственную походку». Ведомо ли тебе такое ваше присловье?

- Ты добрая, тебе плохо, - поняла Асфана. - Я не гневаюсь.

- И голос-то у тебя не твой: тонкий, птичий, будто щебечешь, - совсем разошлась боярышня. - В Костроме говаривала, как люди.

- Там была яшница, тут - жена Ханифа! - гордо вскинула голову Асфана.

Раина ушла от греха подальше. Евфимия опустилась на одр, задумалась.

- Митуса иглу воткнул в сердце Афимы? - подсела к ней хозяйка. - Ладно, не горюй. Хочешь, развлеку? Как? Не угадаешь.

- Не помыслю угадывать, - откликнулась Всеволожа.

- На мужней половине, - продолжила Асфана, - в тесной потайной палате в сей час родитель мой, имам курмышскогомезгита, беседует…

- Так это твой отец почти ежевечерне, - перебила боярышня, - кричит с мечети, или, как вы называете, с мезгита… Я даже выучила наизусть: «Ля илляхе иль Алла, Мухаммед расу л Улла!»

Асфана сминала пальцами и тут же расправляла на коленях свой цветной шабур из яркой домотканой шерсти.

- Это муэдзин азан читает, молитвой созывает правоверных. Мой же отец в мечети - главный. Мы с тобой алалыкаем, а он как раз отай беседует с имамом уруситов, яшником царя. Тот и другой встречаются в нашем доме подалее от глаз людских. Отец приходит, яшника приводят. Хочешь глянуть на него?

- На кого? - не брала в толк Всеволожа.

- На имама уруситов.

- У нас нет имамов. Асфана вздохнула.

- Когда царь весной брал Нижний, его нукеры нашли в лесу имама. Он не мусульманин, он… Ну, «человек писания». Так называют единобожников, отличных от язычников, хотя неверных. Этот яшник был в монастыре урусов главный, значит, имам. Теперь он в яме. Отец любит тайно с ним беседовать.

- Как ты сказала? В Нижнем? - соображала Всеволожа. - Имени его не ведаешь?

Татарка покачала головой.

- Идём, - торопила она. - Та палата стеной выходит в нашу половину дома. А вверху, в стене, есть у меня смотрелка, дырка незаметная. Вот я и знаю, что там делается. Идём…

Спустя малое время Евфимия стояла на подставной лесенке, глядела в круглое отверстие, внимала различимым голосам и видела седого старца в чалме, а на ковре против него… Уж вот кого не ожидала! Хотя мелькнула мысль, едва услыхала о Нижнем, да отогнала догадку: что за монастырь? Там была келья в пустыньке… И вот пред ней лицо отшельника Макария! Стало быть, государь исполнил обет: выстроил для него обитель Пресвятой Троицы… Имам татарский стар, священноинок русский - средних лет, однако он величеством осанки спорит и с благобородым старцем. Хотя тот из богатого жилища, этот из ямы.

Беседа двух духовных лиц, видимо, заканчивалась.

- Клянусь посылаемыми поочерёдно, - торжественно воздевал сухие руки имам, - клянусь пасущимися быстро, клянусь показывающими ясно, различающими верно, передающими наставления, и прощение, и угрозу: предвозвещённое уже готово свершиться!

- А наш апостол речёт, - тихо молвил Макарий, - «не клянитесь ни небом, ни землёю, и никакою другою клятвою, но да будет у вас «да, да» и «нет, нет», дабы вам не подпасть осуждению».

- Ваши апостолы? - возразил имам. - У них ли лестница к Небу, чтобы подслушивать, что там? Лишь ангелы и Дух восходят к Богу в течение дня, которому пятьдесят тысяч лет!

- Прости, мудрейший, - устало произнёс Макарий. - Не ваше ли учение гласит: «Кто желает посева для ближней жизни, нет ему в последующей никакого удела»?

- К чему это говоришь? - вопросил имам.

- Меня смущает твоя тучность, - ответил пленный отшельник. - Ты мне представился, как боголюб. Однако же любовь сушит…

- О-о! - расслабился имам. - Всякий раз, как вспомню, что я раб Аллаха, выступаю горделиво, оттого выгляжу толще… Да я утомил тебя! Не разрешишь мне перед царём замолвить слово о твоей участи?

Макарий встал.

- Благодарю. Всем доволен, ибо всё ниспослано свыше.

Евфимия, ощутив круженье головы, спустилась с лестницы.

- Ай, ай! Ты белая, как моя нижняя сорочка, - испугалась Асфана.

А в зенане началась суета: слышались голоса и топот. У двери ложни ждала Раина:

- Боярышня, тебя ищут!

- Сбегаю разузнать, - обеспокоилась Асфана. Вернулась сама не своя.

- У Канафи Мамутек! Урусита чёрным ходом увели. С Мамутеком - большие люди! У отца борода тряслась. Хвала Аллаху, царевич яшника не заметил. Требует тебя. Какой-то шакал донёс, что ты здесь.

Следом за Асфаной появился Дюдень. Лысина - в поту, куценькая бородка растрёпана.

- Пошли, ханум, к господину, - голос не предвещал ничего приятного.

Евфимия - что было крайней редкостью для неё - ощутила сосущий страх. В мыслях всплыло слово «гарем». Не уготовано ли ей место среди жён Мамутека? Неведомо для чего взяла Раину с собой.

- Помогай тебе Биби-Мушкиль-Куша, - напутствовала шёпотом Асфана.

- Кто, кто? - переспросила боярышня.

- Госпожа-разрешительница, покровительница всех жён…

В покое Ханифа Евфимия прежде всего узнала царевича в щегольском терлике с перехватом у пояса, с короткими рукавами. Чем-то знакомым повеяло и от свирепого на вид тучного мурзы в длинном, ниже колен, чапаке типа кафтана. Третий, с колючим взором и ухоженной чёрной бородкой, был Ачисан.

- Какую жемчужину у себя скрываешь, Ханиф? - прищурился Мамутек.

Тучный мурза вперил во Всеволожу подозрительный взгляд.

- Моя гостья, - сказал хозяин.

- Почему твоя гостья не может оказаться моей? - лучезарно улыбнулся царевич.

Раина, державшаяся бок о бок с боярышней, дрогнула.

- Она гостья моей жены Асфаны, - уточнил Ханиф. - Я твоей милости объяснял после битвы под Суздалем…

- Хотел её отпустить домой, - напомнил царевич. - Её дом - твой дом? Ты мне лгал.

- Мой дом - её дом, - понурился Канафи.

Тучный мурза не спускал глаз с боярышни. От такого внимания захотелось провалиться сквозь землю. Где ей встречались эти обвислые усы?

Мурза прошептал царевичу нечто важное, ибо Ханиф, расслышав, с испугом посмотрел на мурзу, с жалостью - на Всеволожу.

Мамутек согласно кивнул и отдал приказ через дверь.

Некоторое время вельможи переговаривались на своём языке. Потом царевич сказал:

- Выйди, женщина в соседний покой. Пусть девка переоденет тебя.

Евфимия и Раина вышли. В малой палате, где только что беседовали имам и отшельник, боярышню ждала русская мужская сряда, какую носят стремянные. Тут она догадалась, вернее, вспомнила: свирепый на вид вельможа был тот, что под стенами Белёва вёл переговоры с князьями. Толмач именовал его «Хочубой», Евфимия же из татарских уст ясно слышала: «Кичибей».

- Ой, возвращаться к ним, словно отроковицам в пещь огненную! - волновалась Раина.

- Хоть в ад, иного пути нам нет, - переодевалась Евфимия.

- Маматяка боюсь! - стонала лесная дева. - Было мне возле него «привидение» то: злодейски умертвит он отца и брата.

- Фух! - перевела дух Евфимия, поскольку Раинины «привидения» то и дело сбывались и боярышня начинала им верить. - Вот от чего ты давеча дрогнула!

Едва обе переступили порог Ханифов, Кичибей, или Хочубой, ткнул пальцем во Всеволожу:

- Советник князя Дмитрия Красного, уготовь Аллах покойнику в джаканнаме жаркую сковородку!

- Верно ли? - резким голосом спросил Мамутек ту, что намеревался взять в жены.

- Твой мурза памятлив на лица, - кивнула Евфимия.

- Кто родил тебя, лучше бы родил камень, - проскрежетал Ачисан. - Камень занял бы своё место при постройке стены.

- Я пыталась построить стену доверия меж двумя ратями под Белёвом, - заявила Евфимия.

- Посланник Аллаха учит, - возразил Ачисан, - советы жён нам нужны, чтобы делать наоборот.

- Однако же ваша мудрость гласит о женщине, - напомнила Всеволожа, - «она родит, она и на ноги ставит», «Язык немого лишь мать поймёт», «У кого нет жены, у того нет близкого».

- Женщина - мешок орехов, чтобы купить или продать. Мужчины намного выше степенью своего достоинства, - упорствовал Ачисан.

- Когда арабское племя туарегов проиграло битву, - напомнила Евфимия из истории, - пришли на помощь женщины и выиграли бой. С тех пор в этом племени они сняли паранджи и заставили носить их мужчин.

Услышанное о туарегах вызвало бурю негодования у царевича и вельмож. О чём они спорили? Что приказывал Мамутек? В конце-то концов Ханиф сурово велел Евфимии:

- Удались пока… Боярышня и Раина вышли.

Хозяйка ждала у входа на женскую половину.

- Что?

- Кичибей узнал во мне белёвского советника при князе, участницу споров о докончаниях, - сообщила Евфимия.

- Ой, ой, ой, ой! - сжала голову Асфана. - Теперь попадёшь не в зенан к царевичу, а на плаху. Они потеряют разум!

Раина беззвучно плакала.

- Когда открывается истина, разум отступает назад, - вздохнула Евфимия.

Мрачное воцарилось молчание. За трапезой к еде не притронулись ни хозяйка, ни гостьи.

Повечер явился Ханиф, перемолвился с главной женой и вышел.

- Не обо мне ли шла речь? - осведомилась Евфимия. - Тайны нет?

Асфана прижала подол к лицу и разревелась навзрыд.

Айбикен смачивала её виски целебной водой. Открыв лик, татарка произнесла сквозь всхлипы:

- Велел одеть воином. Горе тебе! Сегодня предстанешь пред грозные очи Улу-Махмета. Царь будет твоим судьёй!