Оконца забусели от наступившей стужи, когда Евфимия поправилась окончательно. Она сидела на лавке рядом с хозяйкой избы. И трудно было сказать, откуда больше вливается в тело живительного тепла, от печи, выходящей боком в её одрину, или от Платониды, оделявшей истинно материнским теплом с тех пор, как больная невзначай назвала её «мамушкой Латушкой». Сны их, как выяснилось, совпали, хотя Платонида не знала подоплёки увиденного, а боярышня Всеволожа вспомнила читанную отцом хартию летописца, что в таком-то от сотворения мира году великий князь киевский Святослав Всеволодович взабыль выдавал внуку свою Евфимию за греческого царевича, да не дожил до свадьбы. «Мамушка Латушка», слушая постоялицу, хлопала руками по бёдрам: «Охти мне!.. Ахти мне!» И, не умея объяснить чуда, в который раз принималась рассказывать, как трясла болящую огневица, как часто она дышала, как выступила прыщеватая сыпь на губах. При этом толстуха обязательно приговаривала, засматривая в лицо боярышни: «Без притчи лихоманка не берет!» Однако едва речь касалась причин болезни, Евфимия умолкала или отделывалась незначащими словами. Калиса же сидела на излюбленном месте, на сундуке у окна, и думала о своём. Она от Фотиньи знала печальную историю Всеволожи. Теперь её занимала мысль о скором отъезде. Был уже не один разговор с Бунко: вот окрепнет боярышня, установится санный путь, усядутся девы в тёплый каптан, окружит их Карион малою обережью, доставит в Нивны, где влюблённого ожидает любящая Бонедя, горемычную сироту-боярышню приголубит Акилина Гавриловна, а Калису, истосковавшуюся по жилищу ведьм, бурно встретят лесные сёстры.

- Домовито тут у вас, бабоньки! - вошёл в одрину Бунко в изуфреном вишнёвом охабне. - Да надолго ли это счастье? Незваный гость пожаловал!

Женщины вопрошающе глянули на вошедшего. Он, скрипнув половицами, сел на край сундука, потирая лоб.

- Москва взята! На великокняжеском столе - Юрий Дмитриевич. Старший сын его прислал оружничего Фёдора Трябла за тобой, Евфимия Ивановна. Велит везти к себе без промётки. С Фёдором - дюжина человек. Не пожелаешь - применят силу. Вот, соображаю: как быть?

- Ахти мне!.. Охти мне! - поднялась Платонида, не дивясь на сей раз, а вопльствуя.

Калиса тоже встала с сундука, разобрала боярышнин одр как бы для опочива.

- Поболей ещё, - обратилась она к Евфимии и попросила всех: - Выйдемте!

Всеволожа разделась, улеглась, собираясь с мыслями. Выздороветь опоздала чуть-чуть, вот досада! Прикинешься больной, а надолго ли? У Васёнышева посольника горсть бойцов, а у Бунко - раз, два и обчёлся. Хитрость силу опутает, да хитрецов нет. Ни Фотиньи с ней, ни Ивана Котова!

- Можно ли? - приотдёрнул дверную занавесь Карион.

- Ох, входи, - разрешила мнимо болящая.

Бунко вошёл не один. С ним - молодой бородач в теплом песцовом зипуне с пятном крови на поле зипунной.

- Не поставь во грех, боярышня, - твёрдо произнёс он. - Хочу убедиться яве: вправду ли пребываешь не в полном здравии?

- Стало быть, ты есть Фёдор Трябло? - тихо вымолвила Евфимия. - Присядь, погляди: довезёшь ли меня такую?

Гость расстегнул зипун, опустился на то место, где до него сидел Карион.

- Не довезу- не надолго переживу, - вздохнул он. - Князь Василий Юрьич зело суров!

- Никак это ты нёс меня в подземелье из башни, когда Олфёр Савёлов погиб? - узнала его Евфимия. - Помнишь мой вид? Вот и рассуди: в измогу ли было мне за столь малое время твёрдо стать на ноги?

- Немедля пошлю в Кострому, - пробурчал Фёдор Трябло. - Пусть везут лечца Левкия. Он решит: долго ли временить.

Сердце боярышни ёкнуло. Такой оборот дела ещё более сокращал срок для измышления выхода. Бунко бровью не повёл. Большим усилием сохранила спокойствие и Евфимия.

- Расскажи, как брали Москву, - попросила она оружничего. - Вижу, ещё не стёрлась кровь на твоей одежде. Ишь, как возмужал за несколько-то седмиц!

- Ещё бы не возмужать! - нахмурился Трябло. - Близость смерти не молодит. Попадись на глаза Нил Нефедьин, кожу бы с живого содрал этими вот руками, - сжал он булыжные кулаки.

- За что? - не понял Бунко.

- Это Нил вывел из-под земли полонённого московского воеводу! - напомнил Фёдор. - Боярин Котов доказал князьям вины Нефедьина. - Оружничий обратил взор к Евфимии. - А тебе князь Василий Юрьич послал со мной таковы слова: «Не слично опасаться меня дочке Ивана Дмитрича. Отец был вельми велик: дщери венчатель, царствию вводник! Не для доиска мне потребна Евфимия Ивановна, а для свадебной каши».

- Однако ж ты не успел поведать, как Москву брали, - перебила боярышня.

- Ох! - омрачился гость. - Бывший великий князь, бежа от нас в Новгород, оставил беречь Москву вызволенника Юрия Патрикеича. А тот - навычный в войских делах старый лис! - выкатил на стены арматы, огненную стрельбу, привезённую из немецкой земли ещё покойным великим князем, сыном Донского. Не один двор в Москве пожгли, пока враз умились делать для армат зелье. Смешают серу, селитру, уголья, вложат в заткнутый ствол - гром и молния! Наши-то пушки - старые большие махины для метания камней в осаждённых. Ну, мы, подступив, сделали примет к стенам из леса и хвороста, подожгли, дабы удалить защитников дымом и огнём. А они, как смоляне против Витовта, развесили сети перед стеною, поймали в них кучами наших ратников, внесли смятение, вылезли, отобрали махины для метания камней.

- Как же вы всё ж таки Москву взяли? - недоумевал Бунко.

- А ломовые пушки на что? - гордо распрямился оружничий. - Бах да бах! Стены и не выдержали. А тут вятчане осерчали. Пошли на приступ чёрными волнами… И не помогли московлянам ни котлы кипящие, ни смола горящая. Так-то вот!

-  Накорми героя, Карион, напои, - попросила Всеволожа, делая лёгкое ударение на последнем слове.

- Не мешкая, пошлю за лечцом, - встал Трябло. - А ты, будущая государыня наша, поправляйся вборзе.

Ушли собеседники мужеска пола, тут же явились - женска.

- Что делать, дитятко? - всплёскивала крупными дланями Платонида.

- Нет с нами Полактии! - сожалела Калиса. - Глянула бы на княжеского поддатня, чтобы не шелохнулся!

Вдали, где-то на околице, завязался невнятный шум. Поначалу и внимания не обратили.

- Поищите щель в плотном охранении, сквозь неё утечём, - размечталась боярышня.

- Искали, - буркнула Платонида. - Непроницаемо!

Шум усилился.

Выбил дробь конский топ за окном.

- Пойду вникну, - обеспокоилась хозяйка избы. - Инда разгулялись людишки нашего гостюшки.

Едва она вышла, дикий крик сотряс старенькую оконницу. Черной бранью ответили ему во дворе. Зазвенело железо, будто учали точить мечи.

- Ой, сестрица, поторопись опрянуться, беду чую, - подала Калиса платье боярышни, стала помогать одеваться.

Обе не вдруг заметили, как всё стихло.

- Чтой-то вроде оглохли мы? - вслушивалась Калиса.

Тут из подклета наверх по лестнице занабатили шаги: бум, бум, бум! Девы, выскочив в горницу, столкнулись с бердышником невзрачного вида. Он в изумлении раскрыл рот:

- Ба!.. Лакомство-то какое!

Двинулся было на хрупкую Всеволожу, да богатырство Калисы его смутило. Должно быть, решил: с двумя не управится. Приказал:

- Выходи по одной!

Всеволожа приблизилась, протянула руку за бердышом:

- Дай оружие!

- Не замай! - остервенился воитель.

Получив ногою в живот удар, достойный пани Бонеди, ратник взвыл, согнувшись пополам. Калиса переняла бердыш, стянула кушаком руки за спиной.

- Кто таков? - спросила Евфимия.

- Ортемка Рухл, великокняж человек…

- Лгач! - потеряла терпенье боярышня, принимая Ортёмку за одного из охранышей Фёдора Трябла, перепившихся через меру. - Заруби на носу: един есть великий князь в Суздальской земле - Василий Васильевич!

Тут и случилось чудо. Вошёл младень, узкобородый, горбоносый, глаза запавшие. Расстегнул тёмно-зелёную киндячную шубу на зайцах. Впился взором в Евфимию:

- Евушка?

Придя в себя, боярышня низко склонила голову.

- Будь здрав, государь!

- И ты здрава будь, Евфимия Ивановна!

Вязень, поднявшись с полу, выскользнул за дверь. Следом степенно вышла Калиса.

- Никому входу нет! - выглянул за ней и приказал своим людям князь. Скинул шапку из козлячего пуха, сбросил шубу на широкую лавку, уселся на неё, оставшись в зипуне из белой тафты, и обратился к Евфимии: - Не чаял тебя тут встретить!

- Васёныш меня похитил, - пояснила она, - когда покинула отчий дом, отнятый твоей волей.

- Моей волей? - изумился Василиус.

- После того, как ты батюшку ослепил, - жёстко продолжила Всеволожа.

- Я?.. Ослепил?.. - ещё более изумился Василиус.

- Стало быть, не ты - твой приказ, - отступила Евфимия, сев у противоположной стены.

- Входя, слышал твои последние слова, Евушка, - произнёс Василиус с тихой радостью и продолжил с большой печалью: - Сызнова наступило моё невремя. Казни Бог на ны шлёт: овогда вёдром, овогда пожаром и иными бедами, а овогда ратью, бессмысленною, кровавою… Побежал в Новгород. Оттуда - на Мологу. Затем - к Костроме. Васькин тиун Ватазин не открыл предо мною ворота. И вот - я в этом сельце. Отряд здешний мои люди побили. Главаря посадили в погреб, дабы отрезвел перед смертью.

- С ним был Бунко, когдатошний начальник кремлёвской стражи, - обеспокоилась Евфимия.

- Карион - тоже в погребе, - объявил Василиус - Переветчик ответит за перевет.

- Отпусти его, - попросила боярышня. Бывший великий князь похрустел перстами и заговорил о ином:

- По земле молвка тянется, будто Васька Косой сговорил тебя под венец.

Евфимия поднялась, круто повернулась и скрылась за занавесью в своей одрине. Уходя, молвила:

- Сговорил бы, сидела бы сейчас на Москве, а не в деревне Падун.

- Так-то оно так, - услышала она государев голос- Да не Бунко ли с отрядом Васькиной обережи и присланы везть тебя на Москву? Ишь, одебелела здесь, аки маков цвет!

- Взойди-ка сюда, Василиус, - пригласила Евфимия.

Князь взошёл в ложню, пощипывая узенькую бородку.

Она расстегнула пятнадцать пуговиц отделанной кружевом телогреи с длинными до подола рукавами, распахнула её, рванула за ворот сорочку белую, нижнюю, обнажила бок, часть груди… Он увидел на нежной девичьей коже свежие рубцы от недавних ран, отшатнулся, прижал ладони к щекам:

- Прости, Евушка!

- Бабке твоей Евдокии, - отступила боярышня, - пришлось обнажаться пред сыном Юрием. Злословил о целомудрии матери, видя её наряженность и весёлость, а под нарядами- власяница, кожа иссохла, от лишнего воздержания. Стыдись уподобиться дяде! Ты вынуждаешь открывать язвы не перед сыном - перед отвергнувшим меня женихом.

- Матушка сказывала, - поднялся князь, - бабка моя щепетухой была, любила наряжаться и нравиться.

- Панфирь твоя матушка, кошка дикая, - оправляла платье Евфимия. - Не устроила б свару на брачной каше, сидел бы ныне на отчем столе, не шатался бы векую. Бабка же твоя говорила: «Кто любит Христа, должен сносить клевету и благодарить Бога за оную».

- Чем искуплю вину?- умоляюще смотрел на бывшую невесту князь.

- Отпусти Кариона, - попросила она. - Кабы не он, не свиделась бы с тобою в темнице Тараканова дома. Помнишь?

Князь пересёк избу, отворил дверь, крикнул вниз:

- Андрей Фёдорыч!

Борзо зацокали по ступеням шаги. Взошёл один из двоюродных братьев Плещеевых, тот, что помоложе: усики - пушок, бородка едва наметилась. Узнав Евфимию, стал как вкопанный.

- Боярышня Всеволожа?

- Выпусти Бунко, - повелел его господин. - Позови сюда.

Князь и боярышня, стоя в горнице, молча созерцали друг друга. Она - ещё не веря удаче, он - уже замышляя нечто…

- Бунко на все четыре стороны отпущу, ты останешься, - порешил Василиус.

- Он должен доставить меня к Мамонам, - объявила Евфимия.

- Или ты - или он! - упрямствовал князь. Всеволожа, стиснув руки на груди, отошла к окну.

- С детства ты - себялюб, себятник. Добр к одному себе, до других нужды нет. Ну на что я тебе, сирота безмужняя? Срам помыслить!

Василиус сел за стол, запустил пальцы в космы.

- Всеми брошен! Всеми пренебрегаем! Мать и Марья за приставами увезены в Звенигород. Брат Иван Андреич Можайский сидит в Твери. Написал ему: «Не изменяй мне в злосчастии». Не изменит ли? Обездружен, как обнажён! Не пристало тебя в друзьях держать - твоя правда. Как всегда, твоя правда! Потому, любя без ума, послушался матушки, не повенчался с тобой. Знал, всегда твоя будет правда, не моя. С детства ты была мне советницей, как потом твой батюшка. Что ж, беги от своего государя, коего назвала единственным великим князем земли Московской…

Он поднял взор. Она глядела на него, ожидаючи. Он встал и с несовратной твёрдостью изрёк:

- Ты уедешь, Карион будет казнён, Евфимия покорно уронила руки.

- Я останусь.

В дверь тихонько заскреблись. Князь распахнул её. Вошли Бунко с Калисой и Плещеев. Евфимия заметила кровоподтёки на лице отпущенного.

- О, Карион! - Боярышня дала ему свой платчик. - Оботрись. Возьми на память.

- На память? - недоумевал Бунко. - Что ты говоришь, Евфимия Ивановна? Или не едешь в Нивны! Вот, Калиса собралась…

- Едете с Калисой. Без меня, - сказала Всеволожа. - Простимся!

Она перекрестила Бунко, по-сестрински прижала губы к наливной щеке свой целительницы, таимно прошептав над её ухом: «Вдругожды похищена».

Калиса с Карионом вышли, поклонясь Василиусу.

Счастливым голосом он наказал Плещееву:

- Повозку и коней! Питья и яств в дорогу! И обережь покрепче, чтоб нашу Всеволожу не кручинила тревога!