У бадьи на дне башни ждали, окружённые челядью, братья Юрьичи. Олфёр к ногам старшего опустил свою ношу, шумно выдохнул тяжесть нынешней ночи:
- Вот!
Василий Юрьич похвалил его, как в тот раз, когда впервые узрел похищенницу:
- Славно спроворил дельце! - И, обратясь к лежащей, насупился: - Что? Сбежала? То-то!.. Трое лучших людей погибли! Ельча, Румянец, Софря подло изведены окормом!
- Не может такого статься, - отозвалась Евфимия. - Они были усыплены.
Князь хлопнул себя по ляжкам.
- Бредишь?
- Фишечка в полу памяти, - подступился Шемяка. - Гляди, кровь на платье. Она изранена.
- Заступник! - скрежетнул зубами Косой. - Подсуропил мне змею-отравительницу, «лека-а-рочку»!
- Котов хвалил её, - отступил Шемяка. Старший брат, срывая голос, позвал:
- Ива-а-ан!
Приблизился скромный боярин с трехвостой бородкой в виде буквы «мыслете».
- Юная былица, Василий Юрьич, - тихо, но уверенно начал он, - нипочём не вызывала моих сомнений. Не иначе её Нил Нефедьин луками ввёл в соблазн. Ненадёжный малый! В нём я ошибся.
Мрачно глянул на него Косой, потом склонился над раненой.
- Ты что скажешь?
Хмельные вони заставили Всеволожу отвернуться.
- Ничего не скажу.
- Скажешь! - прошептал князь. - И не ничего, а всё! - Выпрямившись, приказал: - Снесите её в темницу.
- Промыть бы раны, наложить снадобья, - холодно, как лечец о чужом болящем, произнёс Котов.
- Вот и распорядись, - заорал Косой. - К утру чтоб была в исправности.
Боярышню перенесли на носилки.
- Тельник!.. Забыла… там… наверху, - приподнялась она из последних сил.
- Брат! - подал голос Шемяка. - Фишка оставила в своей ложне нательный крест.
- Сядь в бадью, Олфёр. Сыщи тельник в верхней коморе, - велел Косой.
Савёлов выполнил повеление. Челядинцы потянули за ужище. Махина пришла в движение: горюч-камень - вниз, бадья - вверх…
- Ужище поменять бы, - заметил один из махинных тружеников. - Истёрлось шибко…
Иной сглазит взором, а иной - словом. Лопнул в башне короткий звук. Следующий звук был - удар!
После удара - мёртвый миг тишины. И в этот-то миг явственно прозвучал в башне голос Евфимии:
- Божья кара!
Тут же оглушил её шум смятения. Она видела ноги, долгополую сряду челяди, слышала суетню, жалобы зашибленных. И всё это перекрыл визг Васёныша:
- Уберите её отсюда!
Под землёй она обратилась к челядинцу-ношатаю:
- Что сталось с Олфёром?
- Рваный мешок костей, - был ответ.
Её Внесли не туда, где зловонила яма - недавнее тесное заточение воеводы. Стены - не брёвна, - камень. Положили на жёстком ложе. Поставили светец в изголовье. Долго лежала она одна в полной тишине, ибо суета земная не проникала в подземный покой.
С дверным скрежетом вошёл человек, принёс белую льняную тканину.
- Разоблачайся до наготы. Накройся.
Она узнала бородку буквой «мыслете». Зачем Шемякин болярец Котов сам пришёл к ней в темницу? Распорядиться было велено ему, а не делать. Лишняя близость - лишние подозрения. Ведь это он до тонкостей изобретал их побег, да изобрёл не на славу. Теперь-то ему бы - в тень, и глаз не казать из тени.
Евфимия не успела высказать укоризны. Он вышел. А вскоре вернулся с банной шайкой воды.
- Что же ты?
- Не в измогу мне. Платье к ранам пристало. Отставив воду, он склонился над ней.
- Не обессудь. В отцы тебе гожусь, ты мне - в дочки.
- Где услужающие? - ёжилась от его прикосновений Евфимия.
- В сей час мне не надо слуг.
- Что есть «сейчас»? - не поняла Всеволожа.
Он не ответил. В местах ранений смачивал присохшую одежду водой, не очень-то избавляя страдалицу от великой боли.
- Потерпи, поточка, - глухо вымолвил Котов.
- Не смыслю такого слова, - подняла она взор.
- На родных моих северах птичка зовётся поточкой, - пояснил боярин. – Ты - птичка. И опять в клетке.
- Не пришлось Фотинье меня спасти, - вздохнула боярышня.
- Не судьба, - согласился Котов. Евфимия, помолчав, спросила:
- Софря, Ельча, Руманец воистину ли мертвы? Он отвечал не вдруг:
- Нил Нефедьин в честь княжого застолья угостил их вином. Для верности.
В коморе воцарилось тягостное молчание.
- Фотинья их усыпила, - начала Евфимия убеждённо. - У неё дар внушения…
- Выдумщица Тинушка! - дрогнул голосом боярин. - Любит представить чижа орлом. Авось доверчивые уверуют.
- Стало быть, - сделала вывод Всеволожа, - и Нилу Нефедьину не она внушила выпустить воеводу?
Котов крякнул, однако смолчал.
- И всё же она привлекла твой взор? - вспомнила узница Фотиньину похвальбу.
- Ей ли не привлечь меня? - загадочно произнёс боярин.
- Нашёл прелестницу! - через силу улыбнулась Евфимия. - Глаза-насмешинки,. губы-обиженки, нос-задавала!
- Изобрази-и-ила! - Котов пониже склонился над раненой. - Приглядись ко мне, ляпуниха. Инда узнаешь своё ляпунство.
- Ты… - у Евфимии перехватило дух.
- Я её отец, - выпрямился боярин. - Мать оставила её в зыбке. Мачеха невзлюбила падчерицу. Пристроил сироту у Мамонов, московских моих соседей. Души не чаяли! Гащивала подолгу и загостилась насовсем. Здесь её не помнит никто. По смерти мачехи звал, не дозвался: родная - дальше чужой!
- Она родилась в Орде, - растерянно возразила Евфимия. - Родители-полонянники рано умерли. Вырастил князь Можайский.
- Лгачка! - обозвал дочь боярин. - Живал я в Орде с князем Юрием Дмитричем, неволею брал с собой мачехину нелюбку.
- Её ты называл поточкой? - полюбопытничала Евфимия.
Иван Котов, ни слова не говоря, достал из-за пазухи забытый наверху тельник, надел на девичью шею.
- Слава Богу! - благодарно вымолвила Евфимия. Снадобья, коими пользовал самозваный лечец, не оказывали должного действия. Жжение в ранах не утихало.
И вновь озадачила мысль: зачем же он здесь? Взошёл в чело башни, доставил нательный крест - спаси, Господи! Однако стоило ли возлагать на себя заботы не по способностям? Разумнее послать княжеского лечца, нежели вредить самочинным лекарством. Возжелал он незнакомке добра по дочкину уговору. Теперь же, под лучом подозрения, держался бы от неё подалее.
- Утром будут тебя пытать, - прервал Котов размышления Всеволожи.
Боярышня приподнялась.
- Как пытать?
- Князь Василий приведёт ката. Потребует имена споспешников. Ноги повелит жечь на угольях. Для виски ты ещё слаба.
Затянулось молчание. Капли в тёмном углу падали, звуками отмеряя время. Узница замерла, откинувшись на одре.
- Батюшка в детстве читал из истории про Сцеволу, римлянина, - заговорила она. - Я, аки терпеливый Муций, сунула палец в пламень свечи, после прыгала по хоромам, тряся рукой.
- Все мы - одно семейство: люди! - вздохнул боярин Иван. - Однако что по силам орлу, того не превозмочь голубю.
- Нынче предатель Олфёр Савёлов орлицею меня назвал, - похвалилась боярышня.
- Коли откроешь моё имя под пыткою, - перебил Котов, - не токмо меня погубишь. Чурбак выпихнешь из-под ног попавшего в петлю Московского государства!
Всеволожа, опершись на локте, вглядывалась в него.
- Таимные речи ты доверяешь мне. Доверь ещё одну тайну: помимо Софри, Румянца, Ельчи лежат чьи-либо жизни на твоей совести?
Иван Котов молчал.
Евфимия сызнова улеглась.
- Не прогневись, боярин. Тоже открою тайное размышление: ведь поделом дочь-мечтательница не возвращается к головнику-отцу!
Котов стоял, согнувшись, будто оправляя полу кафтана… Вдруг звякнула сталь о каменный пол. Рухнул боярин ниц перед одром Всеволожи.
- Прости, Евфимия Ивановна! Прости Христа ради! Зло попутал замыслить бес, да не попустил исполнить Господь. Шёл я к тебе с ласкотой на устах, а за голенищем - с ножом. Иного пути не видел. И… не поднялась рука!
- Встань, лазутник великого князя Василья Васильича, - отозвалась Всеволожа. - Вызволение московского воеводы важней, нежели моё. Добавь к моим ранам смертельную, ведь их никто не считал. Скажи: не помогли снадобья. И на уста мне ляжет печать.
Встав, он нашарил на полу нож, сунул за сапог.
- Дай твоё оружие, - попросила Евфимия. - Спрячу. Будет боль не в измогу, вскрою руку, лишусь памяти… После разузнай, буду ли жива, и пришли лечца. Горят раны, как костры…
Он пошёл к двери, не отвечая. Всеволожа проводила его взором.
- Бог тебе судья!
Ушей боярышни достигла заглушаемая скрипом двери молитва:
- Одели терпеньем рабу твою, святая мученица Евфимия!