Евфимия выздоравливала в ненастье, а когда выздоровела и подошла к окну, утреннее солнце залило лож-ню золотом. Фотинья жмурилась у приоткрытой оконницы и, вскинув указательный перст, вслушивалась невесть во что.
- Тишине внимаешь? - улыбнулась боярышня.
- Тс-с! - шёпотом просвистела лесная дева. - Улавливаю, что предрекает воронограй. Есть у аммы Гневы книга такая гадальная. Грядущее открывается по крику ворон.
- Что же тебе вороны награяли? - продолжала усмехаться боярышня.
Лик же её спасительницы оставался строгим.
- Преграды накануне пути!
Евфимия так и села на одре, уронив руки долу.
- Чёрные светлого не накличут!
Её побег был решён. Хотя подробностей предстоящего Фотинья не знала до времени. Иван Котов, боярин Шемяки, думал-продумывал важные мелочи. Тинка ждала его последнего слова, чтоб всё боярышне сообщить потонку.
- Асфану вот-вот жду с ответом, - сжимала она ладонь в ладони.
- Асфану? - перепугалась Евфимия. - Преданную ясырку Васёныша?
- Ха! - отмахнулась Фотинья. - Ясырка, да не преданная. Ты в толк не возьмёшь, кто она такая. - Присев рядком, многознайка продолжила: - Асфана - главная жена любимца Улу-Махмета, молодого ордынского воеводы, Ханифа. Она ласково зовёт его «Канафи». Отец царского батыра, стало быть, её свёкор, состоял беклярибеком в Орде, ба-а-альшим начальником! Асфану похитили люди Улумахметова брата Кичи-Ахмета. Между братьями свара за царский стол. А похищенницу привезли по Волге на Русь и продали костромским князьям. Так что Асфана душой с нами!
- Не по нраву мне эта татарка, - призналась боярышня.
- И она поначалу сочла тебя за княжескую прилучницу, - вздохнула Фотинья, - а подглядела в щёлку ваше единоборство с князем, тут же преисполнилась жалостью. Слышишь, как теперь к тебе обращается - «кюрюльтю», что значит «желанная»!
Лёгкая на помине, Асфана вбежала и быстро защебетала по-своему, обратясь к Фотинье. Всеволожа улавливала лишь некоторые слова: «Мушкаф», то есть Москва, «нойон», то есть князь, «баурши», неведомо что, лишь после выяснилось: дворский, главный челядинец.
- А как толкуется «карапчи»? - сразу же захотела боярышня узнать особо привлёкшее её слово.
Асфана смолкла, Фотинья с неудовольствием прервала разговор.
- Что тебе, барышня, до отдельных слов? «Карапчи» может и чёрную кошку означать, и разбойника. Дело-то в том, что нынешней ночью замышляем побег. Всё готово!
- Асфану с собою возьмём? - спросила Евфимия. - Сама-то она согласна?
Ясырка взглянула на свою ровню, как бы впитывая её глазами, и вдруг бросилась обнимать боярышню.
- Согласная!.. Я согласная! - выкрикивала она.
- Ты разумеешь по-нашему? - построжала Фотинья. - Отчего же держала втайне?
- Скрывала, - призналась татарка. - Думала: больше слышать, больше знать. Теперь верю!
- Уф! - отступила Фотинья и широко распахнула оконницу. - Ну, подарочек!
- Не гневайся, - успокоила Всеволожа. - Я, попадись в плен к неверным, так же бы поступила.
- Кто неверный? - возмутилась татарка. - Ты неверный! - и выскочила за дверь.
- Не привыкла с ней к осторожности? - засмеялась Фотинья, глядя на боярышнину растерянность. - Подойди, воздуху вдохни. Душно, как в коконе!
Евфимия выглянула в окно и в ужасе отшатнулась.
- Я… не в своей… одрине! - надрывно произнесла она. - Давно примечала, шагами мерила… Думала - болезнь. Куда они меня вознесли? Зачем в подоблачную высь? Проклятое непроницаемое окно! Тинка, почему не сказала?
Из окна ей открылось совсем не то, что видела прежде, стоя рядом с Шемякой. Кони - не тараканы, люди - не блошки, всё настолько букашечное - не вдруг разглядишь. И никаких яблоневых огородов, торговой площади - серые крошечные крыши посада горбились глубоко внизу, серебряная под солнцем дорога большой реки, извиваясь, исчезала вдали, а за нею - зелёный рытый ковёр лесов, и конца ему нет.
- Успокойся, голубонька, - обняла Фотинья несчастную пленницу. - Ей-Богу, мне невдомёк. Ужли не ведаешь, где находишься? Зачем грозила братьям-князьям, будто сбежишь из-под ста замков? Асфана клянётся: понятия не имела, чем тебя напоила. Кухарь велел снести взвар, а в нём было зелье сонное. Вот тебя, спящую, и переместили туда, где надёжнее. Ты - в Стрельной башне! Слышала приговорку? Баба едет, хочет башню сбить, воевода глядит, куда башня полетит. Ну, перестань млеть личиком… А ведь вороны верно награяли. Не преграда ли нашему пути во-он та пыль на окоёме?
- Что видишь? - страдальчески спросила Евфимия у помрачневшей Фотиньи.
Дева, изогнувшись, сунула руку под подол, будто ногавицу поправить.
- А вот мы сейчас распознаем, какая беда грозит, - отозвалась она, извлекая непонятный предмет.
Евфимию поразило нечто знакомое: две металлические трубки вваяны в деревянный кожух. Фотинья приставила их к глазам боярышни.
- Ну-ка…
Всеволожа увидела войско, движущееся по широкой дороге. Впереди на белом и вороном конях - два брата Юрьича. И очи боярышни замутились слезами. Экое наказанье Божье! В преддверье побега - возвращение окаянных пленителей. Неурочное, перечёркивающее все надежды! Она вернула Фотинье зрительный снаряд.
- Андрей Дмитрия Мамон дивил меня таким чудом. Давал не две трубки, одну, зато длинную. В ней-то я и узрела тебя впервые на другой стороне реки. А сейчас такая назола сдавила сердце и очи - совсем ничего не вижу.
- И меня мудрый супруг аммы Гневы снабдил в дорогу чудной двуглазкой, - приняла Фотинья прибор, - чтобы нашу ясную звёздочку разглядеть да заполучить удачнее. Дай-ка вызнаю, что нам сейчас грозит. - Она некоторое время молча глядела сквозь зрительное двутрубие, потом стала говорить: - Ох, рать великая возвращается! Щиты, шлемы, рогатины, сулицы, копья, сабли, ослопы, топоры… А впереди братцы-полководцы - сёдла из жжёного золота, на конях - кожаные личины, сабли украшены золотыми хитростями, сами в латах, платье из пурпурного греческого оловира, обшито кружевами золотивши, сапоги - зелёный сафьян в золоте… Ишь, стяги заменили знамёнами!.. А вот и сайгат: на отнятых у врага конях- отнятое оружие… Гляди! Ах, тебе не видно…
Окованного в цепях ведут. Безбородый. Зато усы мощные - белым коромыслом, хоть ведра на них цепляй.
- Дай, - вырвала Всеволожа зрительные трубки у лесной девы и содрогнулась. - Это Юрий Патрикеевич Наримантов, литовский выходец, воевода Василиуса. Господи! В кобеняке из простого сукна, с чужого плеча… Сила мятежная сызнова одолела!
- Нам-то что! - отошла от окна Фотинья. - И та, и другая сила тебя не жалует.
- Я не о себе - обо всех, - отступила к одру боярышня. - Василиус какой-никакой, а Господень постав ленник. Беда помазанника - беда народа. Быть на Руси большой сваре, конец её никому неведом.
- Им свариться, нам в лесу ягоды сбирать, - рассудила Фотинья. - В сей чёрный час об единственном думать надобно: как самим спастись.
Асфана внесла взварные калачи.
- О, гужи с чесноком!- обрадовалась Фотинья. Один калач подала Бвфимии, другой сама надкусила и… тут же выплюнула. - Да они с рубленым осердием! Угодница-негодница! - гневно глянула она на татарку.
Та тем временем с удовольствием поглощала пирог-калач.
- Сегодня пяток, постный день, - объяснила ей Всеволожа.
- Их татарскому мясоеду нету конца, - проворчала Фотинья.
Асфана вышвырнула в открытое окно недоеденный кусок и выскочила из ложни.
- Лучше б не признавалась, что по-русски кумекает, - вздохнула лесная дева.
Однако обиженная тут же и воротилась. Лик каменный, а голос дрожит.
- Найоны! Сюда! - кратко сообщила ясырка.
За дверью послышался лязг оружия, многоногий топот, стихший где-то внизу. Выше затопали лишь две пары ног. И вот распахнулась дверь, вошли Косой и Шемяка.
- Оспешался тебя прежде всех лицезреть, Офима, - хриплым голосом заявил Косой.
- Хорошо же моя лекарочка Фишку поставила на ноги! - растянул в улыбке спёкшиеся губы Дмитрий Шемяка.
Боярышня и лесная дева молчали. Лишь Асфана тихо вымолвила:
- Берихелля!
- Что пролопотала ясырка? - спросил Васёныш.
- Лекарку назвала молодцом, - пояснил Шемяка.
- Добро! - Старший брат привалился спиной к стене, поглаживая маленькую бородку. - Лекарку награжу по достою. Теперь же пускай оставят нас, - метнул он взором в Асфану и Фотинью. Те вышли. - Ну что, Офима? - впился он глазами в Евфимию. - Кто на похвальбе ходит, всегда посрамлён бывает? Ха-ха-ха-ха!
- Твои остережения не сбылись, - вожевато обратился к Всеволоже Шемяка. - Одоление наше полное.
- Где рать тезоименкика моего, коломенца? - пылко вопросил Косой. - Побывай на поле у реки Куси: одни ту лова лежат! Как составили заставу из лучших воев, чтоб задержать врага, как послали вперёд сторожу, чтоб языка добыть, как развернули конную лаву дугой, чтоб охватить московлян, так и сдался литвин Патрикеич на полную нашу волю. Ныне, Офима, отвергший тебя Василиус очень недоволен им, как новгородцы недовольны были дедом его Наримантом, сыном Гедеминовым.
- Нам бы ещё пускачей! Слышал про знаменитую Витовтову пушку-Галку? - поднял Шемяка мечтательный взор горе. - Мы бы их заядрили!
- И без того тюфяки, присланные отцом, изрядно оказали себя, - отвечал Косой. - Пусть ядра мелкие, зато орудие, как дитя, на руках таскаешь с места на место. Уф! - присел он на стольце, уложив натруженные руки на подлокотниках. - Раздели, Офима, в братском застолье нашу победу. Ясырка принесёт тебе сряду, опрянешься попригожу.
Евфимия затрясла головой.
- Не неволь. Мочи ещё нет.
- Пойду пока, - толкнул дверь Шемяка. - Столкуетесь без меня.
Васёныш долго молча любовался сидящей на одре боярышней.
- Окажи честь, Евфимия Ивановна, пройдись со мною чуть-чуть. Хочу поверить, что ты во здравии.
- Из башни, куда засадил, спущусь, а подняться не хватит сил, - развела руками Евфимия.
- Полно! - уговаривал князь. - Сам снесу хоть на небо.
- Однажды ночью ты меня уже чуть было на небо не снёс, - нахмурилась Всеволожа. Однако встала из любопытства, поскольку ещё не переступала порога своего нового узилища.
За дверью остановилась как вкопанная. Широкий бревенчатый колодец пугал гулкой глубиной. На дне его переговаривались бердышники, на ступенях - охраныши. У низкого оперенья дощатой площадки чернел перед носом заточницы сказочный горюч-камень, привешенный к толстому кольцу в потолке.
- Эй! - крикнул вниз Косой. И крик его прозвучал богатырским громом.
Бердышники закропотались, сгрудясь. И камень на мощном волосяном ужище пошёл вниз, а взамен ему стала вздыматься вместительная бадья. Князь смело ступил в неё и, подхватив Всеволожу, поставил рядом с собой. Похищенница невольно прижалась к ненавистному похитителю.
- Небось! - ободрил Васёныш.
Пред ней промелькнули бородатые хари охранышей - Софри, Румянца, Ельчи. Затем проплыл вверх горюч-камень. И вот бадья осторожно ударилась о твёрдое земляное тло. Охраныши закрепили её.
- Знатно у вас придумано! - похвалила Евфимия.
- Тяжкие грузы таким способом доставляем ввысь, - пояснил Косой. - А ты для меня драгоценный груз, яко тонкий сосуд стеклянный.
Он взял поданный бердышником факел. Крупные ступени узенького прохода повели вниз. Запахло сырой землёй.
- Ввергаешь из подоблачного в подземный поруб? - поёжилась Всеволожа.
- Поселил бы тебя в лучшей своей палате, - пылко возразил князь. - Одно лишь слово! Теперь же веду не в подбашенную темницу - пусть там Патрикеич сидит, - а в сокровищницу свою…
Он резко толкнул с трудом отпертую железную дверь, злобно заскрежетавшую в ржавых петлях, и они очутились в большой коморе со стенами из дикого камня. Вдоль стен стояли железные коробья. Князь передал факел спутнице и стал отмыкать их поочерёдно. В неверном свете за откинутыми крышками замерцали сокровища.
- Глянь! - жарким шёпотом произнёс Косой. - Новгородки золочёны, серебряные западные рубли, вдвое дороже московских, золотые карабленники аглицкие с выдавленными морскими судами, каждый стоит двухсот наших денег. А перстни и колтки с самоцветами, цепи из чистого золота, регалии с ликами властодержцев латынских и ляховицких, серебряные блюда и чаши…
- На что мне видеть эту казну? - отвернулась Евфимия.
- Тебе! - пытался вложить Васёныш в бесчувственную ладонь золотой кругляк. - Всё - тебе! Только будь со мною…
- Ни с тобой, ни с твоей казной, - строго объявила упрямица. - Душно здесь.
- Кострома не люба, Москву возьму, - не сдавался Васёныш. - У Пречистой тебя поставлю на месте злипы Витовтовны и глупыхи Марьи. Позабудь ночную погрубину, стань моей княгиней, Офима!
- Выведи меня. Мочи нет, - взмолилась боярышня. - Не держи, как Патрикеича, в земле. Дай дохнуть!
- Что ты, что ты! - заторопился князь, запирая лари, растворяя дверь. - Я ли тебя лишаю воздуху? Нынче же в дворцовую светлицу помещу, только не грозись побегом.
- В башне лучше, - возразила Всеволожа. - Там, вверху, воздух чище.
- На заточника не желаешь взглянуть? - внезапно предложил Косой.
Евфимия не колебалась.
- Изволь, пожалуй…
В тесном срубе князь убрал пластьё на середине пола, раскрыл яму.
- Жив, побитыш? - склонился он.
В ответ сначала загремели цепи, затем слабый голос сухо отвечал:
- Побит, да не тобой. Вятчанами, что присланы от батюшки-клятвопреступника отверженным сынам. Вас-то он спас, себя оставил без защиты. Великий князь следом за мной пошёл на Галич, вызнав про измену дяди. Вестило перед самой битвой мне донёс: Галич разрушен. Князь Юрий побежал на Белоозеро. Придёт и ваш черёд.
Евфимия с горящим факелом в руке глянула в яму. Лица наипервейшего боярина почти не разглядела, лишь космы и глубокие глазницы, из коих будто свет в неё ударил.
- Евфимия Ивановна?.. Ты… с ним? - ожёг её очами воевода.
Васёныш оттолкнул спутницу, закрыл яму пластьём. Идя наверх, он пропустил Евфимию вперёд и обратился с прежней просьбой:
- Отпразднуешь со мной и братом наше одоление?
- Не рано ль праздновать? - спросила Всеволожа. Она шла верхними ступеньками, князь - нижними.
Он дёрнул озорно её подол.
- Веришь старому немоге? А я скажу: твой бывший женишок скоро окажется по далее Коломны. Помяни слово!.. Пойдёшь к нашему столу? - спросил он, уже вышедши из подземелья.
Евфимию не ввёл в смущенье голос Косого, ожесточившийся заметно после разговора с заточенным воеводой.
- Сказала - нет!
Её ответ спустил с цепи озлобленность Васёныша.
- А нет, так и одолевай сама все триста тридцать три ступени… Эй, Софря, проводи!
Когда, преодолевши треть подъёма, боярышня остановилась и Софря подтолкнул её под локоть, она глянула вниз, встретилась с глазами бывшего приятеля по детским играм, крикнула:
- Чем дальше в лес, тем ты зверее!
Более не останавливалась, пока не заперли за нею дверь.