Суета с ног на голову опрокинула двор и дом боярина Всеволожа. Решил Иван Дмитрич, «нынче же сберемся», и не отступил. Конюший Увар ладил четверню под карету и верховых под хозяина с обережью. Дворский Елентей носился как угорелый, с красного верху да в чёрный низ, рыскал по медушам, погребницам, чуланам, готовил в дорогу и снедь, и рухлядь. У кухарей - дым коромыслом. У горничных девок - увязка коробьев. Лишь воротник Изот спокойно стоял у башенных, кладенных из ожиганного кирпича ворот, а глаза - настороже, чтоб никто чужой носа не просунул в калитку. И ещё спокойно отдыхала у себя в одрине младшая дочь боярина Евфимия. Хотя у неё мысль тоже настороже: вот войдёт отец!
Он вошёл, вскинул седые брови, повёл взором.
- Не готова?
Евфимия оторвалась от книги, встала с лавки, развела руками.
- Не готовлюсь. Всеволожский погрозил пальцем.
- Применить ли силу? Или своей волей образумишься?
Евфимия взяла руки отца, сжала его пальцы.
- Батюшка любезный! Ну присядь со мною на дорожку. Ну давай ещё раз пособоруем. Без ложных чувств, разумно, как в лучшие, приятнейшие наши дни.
Боярин с дочерью уселся нехотя.
- Обо всём переговорено. Твоё упрямство вылечится временем.
Евфимия обняла отца, уткнулась в благовонные его седины. Речь её потекла ровно, будто бы она урок отцовский отвечала. Выученный назубок.
- Месть, батюшка, тобой задуманная, против тебя же обернётся. Ты будешь поражён.
- Чем поражён? - не понял Всеволожский.
- Не чем, а кем, - поправила Евфимия. - И не Василиусом, он ещё не в силе. И не Витовтовной, в ней много зла и мало толку. Ты будешь поражён Москвой, её боярством. Сам посуди, снесут ли Патрикеевы - князь Юрий, сын его Иван и Ряполовские - Семён, Дмитрий, Лобан Андрей, и Палецкие-Пестрые, и Оболенские, и Кошкины с Сорокоумовыми, Плещеевыми, Акинфовыми и прочими, и прочими, чтобы их первые места заняли бояре Юрия Дмитрича, тот же Глеб Семёнович, Данило Чешко, Яков Жестков, Семён Морозов? А к ним ещё Шемяка приведёт своих, Косой своих…
- Московским время потесниться, - поник главою Иван Дмитрич.
- Не потеснятся, - возразила дочь. - Сражаться будут, аки львы. А с ними и купечество, и весь посадский люд, не терпящий сторонних пришлецов.
- Смирятся, - заключил боярин. - С князем Юрием придут не только галичане, а и вятчане, и костромичи, и тверичи, и угличане.
- Брат ца брата? - в ужасе воскликнула Евфимия.
- Не надобно таких высокопарных слов, - встал Всеволожский. - Не превращай простого в сложное. Клятвопреступник будет свержен. А боярство здешнее, погрязшее в придворной лести и круговой поруке, мне не преграда. При моём бесчестии никто из них не проронил ни слова.
- Стало быть, твоя обида выше покоя государства? - произнося эти слова, Евфимия хваталась за последнюю соломинку.
- Сейчас не время суемудрию, - насупился боярин. - Время делу. Верь в наш успех и следуй за отцом…
- …и стань женой Васёныша Косого, - попробовала дочь изобразить отцовский голос.
Иван Дмитрич улыбнулся.
- Кощунья! - Взяв дочь за плечи, поднял с лавки. - Хватит скоморошествовать. Сбирайся вборзе. Жена Василия Юрьича, считай, невдолге - великая княгиня. Так-то!
Дочь внезапно посуровела.
- Нет, я не еду, батюшка.
- Ты едешь! - крикнул Иван Дмитрич. - Велю связать, силком втолкнуть в карету… Пола-агья! - раскатился его бас по всему дому. Сенная девушка вбежала, будто стояла за дверьми. - Сбирай боярышню немедля… Анисья! - раздался новый зов. Пришла вдовая княгиня. - Следи, чтобы упрямица, не мешкая, была готова.
Оставшись наедине с сестрой, Евфимия спросила:
- Тоже хочешь ехать? Анисья опустила голову.
- Батюшка сказал, первым нашим постояньем будет Тверь. Сестрицу там увижу, инокиню Феодосию.
У нас обеих язва отняла мужей. Её судьба - моя судьба. Вот выдам замуж Устю… Устя! - позвала княгиня.
Племянница Евфимии вбежала, горя щеками.
- Матушка, я собралась.
- Помоги тётке, - распорядилась мать. - Полагая, - глухо зазвучал её голос уже в соседней боковуше, - не будь копушей.
- Спешу! - живо откликнулась Полагья.
- Увижу в Галиче своего света Васеньку, - делилась Устя с тёткой радостью.
Евфимия вздохнула: бедная племяшка, не ведала, что дед замыслил выдать за Василья Юрьича не внучку, а меньшую дочь.
- Будь другом, милая юница, - обратилась она к Усте. - Принеси-ка из чулана, из моего большого сундука, ту сряду, в коей я с Бонедей занималась. И ещё понку чёрную в дорогу.
- Зачем же чёрную? А для чего тебе штаны с рубахой? - удивлялась Устя.
- Беги, беги, - подтолкнула её в спину тётка.
Одна в одрине Евфимия всплакнула и тут же вытерла лицо. Приняв от Усти принесённое, переоделась, заявила, что желает пройтись по саду напоследок.
- Почему же напоследок? - удивилась Устя. - Мы сюда вернёмся.
Евфимия поцеловала её в лоб.
- Зачем целуешь, как прощаешься? - ещё раз удивилась Устя.
Боярышня, не отвечая, выскользнула из одрины.
Сумеречно было в огороде, или, как его чаще стали называть, в саду. Так больше нравилось Ивану Дмитричу. Здесь не росло ни чесноку, ни луку. Лужайка с превысокими качелями, далее яблони и сливы, ягодный кустарник. Боярышня спешила в дальний угол к высокому заплоту, давя палые яблоки.
Вот и ограда. С этой стороны - балясины, взобраться можно, с той же стороны придётся прыгать. А высоко!
Сумерки, как и сама Евфимия, торопятся. Спешат скорее превратиться в ночь. Беглянка сумела ловко перебросить понку через тын, собрав её в комок. Вот взобралась. И осторожно, чтоб не пораниться зубцами острых палей, повисла на руках. Затем зажмурилась, разжала пальцы… Упала мягко, навзничь, в пыль. Однако не ушиблась. Встряхнула понку, накинула… Должно быть, вид, как у монашенки, сбирающей на храм.
Узкий кривой проход между двумя высокими заплотами. Куда идти? Пошла заулками, да переулками, да тупиками. Остановилась, остоялась на площади Заруба. Отсюда крутой спуск к Москве-реке, подпёртый сваями и срубами с наносной почвой. Пониже кучились боярские дворы и среди них - Ивана Ряполовского. Туда не надо. Прошла Ордынский двор, где притаились доносчики-татары, наблюдатели за здешними событиями. Совсем уже впотьмах возвысились пред нею Фроловские ворота. При них подворье Кирилло-Белозерского монастыря. Налево - Афанасьев монастырь, палаты богатого купчины Таракана. Напротив них у караульни с фонарём о чём-то бранно спорят бердышники - ночные сторожа. Евфимия к ним подошла, собравшись с духом.
- Тебе чего, милаха?
- Мне нужен Карион Бунко, рязанский дворянин.
- Хо-хо! Бунко! Ты кто такая?
- Он знает кто.
- Сходи-ка, Данилей, покличь старшого. Осей, не открывай её лица. Карион спуску не даст, коли она его другиня.
Пришёл начальник стражи с фонарём. Бердышники учтиво отступили. Боярышня убрала со лба понку.
- Евфимия Ивановна? О, Господи! - воскликнул Карион Бунко негромко, однако крайне удивлённо. - Что стряслось, боярышня? В каком ты виде!
- Странные у нас с тобою встречи, Карион, - тихо молвила Евфимия. - Странные, зато удачные. Не требуй объяснений. Не время. Будь настолько добр, помоги попасть к дому купца Тюгрюмова, что на Варварке.
- На что купец Тюгрюмов в такую поздноту? - не понимал Бунко.
Евфимия от дальних взглядов стражей снова затупилась понкой.
- Проводи, коль можешь, не расспрашивая.
- Изволь, боярышня. Да не пешком же! Карет у меня нет. Верхом ты не поскачешь.
Евфимия поторопила:
- Дорог каждый миг. Не помнишь, как меня, навершную, встречал у Боровицких врат?
- Осей, выведи пару верховых! - велел Бунко.
И вот они уже в застенье. Остались позади торговые ряды. При свете месяца блеснула в стороне Москва-река из-под моста. Перед глухим щитом чужих ворот остановились.
- Здесь живёт купец Тюгрюмов, - спешился Бунко и спутнице помог сойти на землю. - Я не пытаю ни о чём, боярышня, лишь беспокоюсь: что с тобой стряслось?
- Пришлось покинуть отчий дом при крайних обстоятельствах, - коротко ответила Евфимия.
На стук била сторож за воротами откликнулся и вызвал постоялицу Бонедю.
- Благодарю тебя, любезный Карион, - дотронулась беглянка до руки Бунко. - Моя знакомка уже идёт, даст мне приют.
- Что ещё могу для тебя сделать, Евфимия Ивановна? - спросил кремлёвский страж.
- Не затруднит, так сообщи воротнику Изоту, что я в надёжном месте. Пусть батюшка не беспокоится.
- Ты тоже будь покойна. Передам.
И ускакал надёжный провожатый с поводным конём.
- Една? В ноци? - отворила тяжкую калитку Бонедя.
- Одна. Ночью, - нетерпеливо повторила Евфимия. - Впусти же поскорее.
- Прошэ, - гостеприимно протянула руки полячка. - Чекай, буду замыкаць джви.
- Замыкай дверь. Дрожу!
- В моим покую ест загоронцо, - пообещала Бонедя.
- Хорошо, что в твоей боковуше жарко, - пошла за ней боярышня. - Какой мрачный дом!
- Будынэк тэн походзи з убеглэго веку, - сообщила Бонедя.
- Подумаешь, в прошлом веке построен! Наш дом воздвигнут в позапрошлом, - поддержала разговор беглянка. - Куда идти?
- На фпрост, - указала Бонедя прямо.
Фонарь её светил тускло. Ступени лестницы отчаянно ныли под самыми лёгкими шагами. Наконец хозяйка отворила дверь, за которой мерцал сальный светец.
- Покуй з двома лушками, - похвалилась Бонедя своей одриною о двух ложах. Второе, видимо, предназначалось для возможных гостей. - Чы не ест пани глодна?
- Я не голодна, - опустилась боярышня на гостевое ложе за отсутствием лавки.
- Пероги с сэрэм? - угощала Бонедя.
- Не хочу вареников с творогом. Хочу пить.
- Шклянка воды? - подала Бонедя питьё. - Вода зимна.
- Ничего, что холодная, - залпом осушила кружку боярышня. - Спаси тебя Бог, дорогая пани Бонэдия.
- Прошэ бардзо нема за цо, - удовлетворённо отвечала хозяйка. И полюбопытствовала: - Яка беда зробылась?
Евфимия кратко объяснила свой побег.
- Бардзо зле, - отозвалась Бонедя.
- Знаю, - тяжело вздохнула беглянка. - Однако разреши прилечь. Сил моих больше нет!
Тут шляхтянка доказала, что научилась не только понимать, даже говорить по-русски:
- Заутра приведу амму Гневу, - пообещала она.
- Вот ещё ! - смутилась Евфимия. - Ни в коем разе. Сама скажу, когда сочту нужным.
Бонедя стала возражать что-то не совсем понятное. Под её мягкую чужую речь Евфимия перенеслась в царство сна.
Во сне предстал Карион Бунко, подал от батюшки епистолию. Евфимия трепетно развернула листок пергамента, которым отец не пользовался, предпочитая бумагу, и прочла с ужасом всего-то два крупных слова: «Будь проклята!»