Мужики, женщины, девушки, малорослые девчата, не вышедшие еще в невесты, хлопчики и девчонки пионерского возраста, бородачи, строители и нестроители трудятся на четвертой домне. Облепили ее бока по всей окружности, оседлали вершину. Кипит, гремит, звенит, поет, тарахтит добровольная ударная работа.

Трудовой заем! Воскресник! Субботник!

Лихие молодцы, раскачиваясь на верхолазных люльках, безжалостно вгоняют в железные бока Домны Ивановны огненные ромашки и наглухо, на веки вечные заклепывают. Брызжут они искрами, становятся багровыми, серо-буро-малиновыми и превращаются в сизые пуговки Звездочетом надо быть, чтобы сосчитать все. Строчки и точки тянутся вертикально и горизонтально.

Бронзовые лица автогенщиков прикрыты рыцарскими, с темно-синим глазком забралами. В руках ярится, грозно гудит и свистит меч-резак. Голубое острие мягко входит в металл, чуть оплавляет, курчавит мережкой его разъеденные края.

Кирпичных дел мастера перебрасывают с руки на руку звонкие, похожие на золотые слитки, заморские огнеупоры, способные выдержать тысячеградусную температуру, и старательно, на особый лад выкладывают утробу Домны Ивановны. Для того, чтобы светлее было работать, горят гроздья тысячесвечовых ламп.

Сейчас, пока домна недостроена, пока внутренности ее доступны глазу, хорошо видно, какая это сложная, умная, дорогая и трудоемкая махина. Некоторые государства, даже большие, не могут соорудить на своей земле одну-разъединственную домну. Не по карману. А мы в одну пятилетку вот этаких сударышек чуть ли не целых два десятка отгрохали. В Сибири. На Урале. В Туле. В Донбассе, на Днепре и в Криворожье, на берегу реки Торец. Я знаю, как собственную ладонь, тот кусок нашей земли, где вырастают новые домны и где есть старые. Больше доменщик я, чем паровозник. В отца.

На всех стройках пятилетки, в Сибири и на Урале такое же творится, как сейчас у нас.

Воскресник!.. Трудовой заем!..

Для всеобщего веселья гремят медные трубы и бухают барабаны. Под звуки маршей и вальсов комсомольская и беспартийная молодежь нагружает тачки глиной, камнями, железным хламом и бегом, да еще вприпрыжку, носится по дощатым мосткам. Кто постарше и послабее, тащит стойки и доски, бывшие в употреблении, заляпанные цементным раствором, изгрызенные, потресканные. Ребятишки сгребают щепу, всякий горючий хлам и бросают в костры. Всем нашлась работа. Вкалываем от души, обливаясь потом, с криком, шутками прибаутками. Один другого подгоняем, и никому не обидно.

Бегаю вслед за своей ходкой тачкой, соленым потом заливаю себе глаза и вдруг вижу того самого человека, который оставил в моей башке занозу.

Стоит он на отшибе, в одиночестве, всем видимый и всевидящий. Ноги широко, по-матросски, расставлены. Бугристые плечи обтянуты синей спецовкой. Голова запрокинута к небу. Правая рука, в которой зажата брезентовая рукавица, похожая на ухо слона, поднята и дирижирует оркестром, состоящим из одного машиниста подъемного крана. Он вознесен к черту на кулички, на верхотуру. Стеклянное его гнездо притулилось к громадной стреле. Оттуда ему хорошо виден дирижер.

— Майна! Майна! Майна!

Между небом и землей висит фигурно выгнутый, по талии домны, как полумесяц, рыжий стальной лист — одно из сотен звеньев, из которых собирается и склепывается домна. Майна! Майна! Железный лист вертится вокруг собственной оси и карабкается по невидимым воздушным ступенькам все дальше и дальше, уменьшается в размерах, теряет свою полуторатонную тяжесть, становится похожим на легкое птичье крыло. Тень его скользит по рельсам и шпалам, по железнодорожным платформам, по штабелю железных коржей, по раскроенным листам, ждущим своей очереди.

Слоновье ухо опускается, падает рука дирижера. Все! Подъем окончен. Первое звено нового яруса встало ребром на свое постоянное место, и на него набросились верхолазы.

Завидую и машинисту крана, и дирижеру, и тем, кто вкалывает сейчас по соседству с небом. Переквалифицироваться, что ли, стать верхолазом? Строитель — здорово звучит! Строитель Магнитки! Строитель пятилетки! Строитель социализма! Строитель нового мира!

Мимо пробегает сварщик, красноносый, красноскулый, в брезентовой робе, в синих очках, поднятых на обгорелый лоб. Загораживаю ему дорогу.

— Спичками не богат, земляк?

Действую наверняка. Человек, командующий молниями, запаслив на дефицитный огонь.

— Держи! — Он бросает мне коробок. — В обмен на закурку.

Протягиваю ему пачку толстых, душистых папирос, купленных в итээровском распределителе. Вот и перекур устроили.

— Кто это? — спрашиваю я.

Сварщик смотрит в ту сторону, куда я указал, — на сивоголового.

— Родион Ильич Атаманычев.

— Атаманычев? — чуть не вскрикнув, переспросил я.

— Чего всполошился?

— Так... Вместе с его сыном работаем на горячих путях. Что же, прораб он, Родион Ильич?

— Бригадир.

— Только и всего?

Мои слова почему-то задели сварщика. Разгорячился красноносый:

— Бригадир бригадиру рознь. Один собой не умеет командовать, а другому и армию можно доверить... Строжится Родион в работе больше начальников, но никто на него не в обиде. Справедливый. Дело свое до тонкостей знает. Мастер! За что ни возьмется, на загляденье сработает. Около такого бригадира и дурак таланта набирается. Наша бригада каждый месяц на почетной доске красуется, верхом на аэроплане.

Сварщик докурил папиросу и побежал дальше.

Талант! Мастер на все руки! Строгий и справедливый! Ну и ну!

Гоняю тачку и во все глаза смотрю на Атаманычева. Куда он, туда и мой взгляд. Вроде бы намагничена его богатырская фигура. Разговаривает скупо, властно: сделай то, убери это, помоги тому, — смотрит на каждого вроде бы свысока, а все охотно выполняют его волю.

— Здравствуй, Шурик. И ты здесь! Никуда от тебя не укроешься.

Ася!.. Голосистая девка. И цыганским табором несет от нее. Не я ее нашел, она пробилась к моему рабочему месту и надо мной же издевается. Расфуфырена, горит и сверкает. Юбка колоколом, цветастая: желтое по черному. Кофточка пышная, в черных и красных розах. Голова повязана косынкой. В ушах раскачиваются и позванивают дутые золотистые колесики. Оторви да брось, а не девка. Пришла на работу, кайло в руках, а разрядилась, как на праздник.

— Шурик, с тобой здороваются, а ты молчишь. Заработался? Или размечтался? Здравствуй!

Ее ладони больно и звонко шлепают меня по голой спине. Искры посыпались из глаз. Вижу, но не слышу, как смеется Ася.

Если б не соседи, работающие бок о бок с нами, дал бы я ей сдачу!..

Навалил тачку, подхватил и побежал к платформе. Думал, отвязался от настырливой девахи. Вернулся, а она долбит глину кайлом, готовит для меня груз. Пришлось брать. Ничего! Отработаю положенное время — и до свидания, случайный напарник!

Туда и сюда резво бегаю. Жарко стало. Вспотел. Ася сорвала косынку и вытерла меня, как маленького, — спину и грудь.

— Прошибло бедолагу. Перестарался. Сберегай силы. До захода солнца еще далеко.

До того осмелела, что и мокрую мою голову осушила, вдобавок еще и причесала своей гребенкой.

Стыжусь настырливой няньки, злобствую на нее, а не сопротивляюсь. Некогда. Она около меня вертится, а я с Атаманычева глаз не спускаю.

Талант! Справедливый! Уважаемый мужик!

— Здорово, батя! — пропела за моей спиной Ася.

Ну и переплет! С изумлением смотрю на свою напарницу.

— И ты Атаманычева?! Дочка? Сестра Алексея? Чудно!

— Чего ж тут дивного? Сыновей и дочерей не имею, холостая, а вот насчет брата... Слыхал, Шурик? Холостая, говорю, для ухажеров доступная.

— Ася, зачем ты грязь себе в лицо бросаешь?

— Цену сбиваю. Ширпотреб! Бери задешево, не оглядывайся.

Опять в цыганщину ударилась, балабошка.

К нам подходит Атаманычев. Стоит между мной и Асей. Смотрит то на нее, то на меня, откровенно соединяет нас взглядом. Ясно, о чем он думает. В небо пальцем попал.

— Здравствуйте... человек! — говорю я.

Родион Ильич пренебрежительно кивает в мою сторону, спрашивает у дочери:

— Твой новый ухажер?

— Не выдумывай! Ни старых, ни новых ухажеров не имею.

— А кто ж это?

— Голота! Ударник среди ударников. Краса и гордость горячих путей. Машинист Двадцатки. Музейная редкость.

— Брось трепаться, Аська! — сказал я с досадой.

Толстые губы Атаманычева раздвинулись в усмешке — блеснули два серпика с крупными и острыми зубами.

— Да знаю я его! Смотри-ка, он еще не разучился стыдиться! Не безнадежный, значит. — Придирчиво осмотрел меня с ног до головы. — Вроде живой.

— Живой! — со смехом подхватил я. — Не люблю, чтобы меня варили живым.

Не выдержал и Атаманычев, тоже засмеялся.

— Правильно! Назад только раки пятятся.

С такими мудреными словами и отошел Родион Ильич. Вот и пойми, кто он тебе, друг или недруг. Что хочешь, думай — Атаманычеву наплевать.

Недостроенная домна отбрасывает длиннющую тень. Солнце миновало свою вершину и катится вниз, прямо на синие зубцы отрогов Уральского хребта. Жара спала. Посвежело. Музыканты из последних сил дуют в трубы. Песен не слышно, и смех заглох. Добровольцы расслабленно машут лопатами и заступами.

В самый раз прозвучал гудок. Шабаш! Кончился мой первый заемный трудодень. Осталось девять.

Хорошо бы теперь освежиться в озере, смыть засохшую соль.

Ася, красная, распаренная, взмахивает руками, поправляет пыльные волосы, разделенные строгой проточиной. Кофточка, обсыпанная розами, почернела под мышками, источает едкий пот.

— Фу, изопрела! Шурик, побежим на озеро, искупаемся!

Обхватывает мою талию, тащит за собой. Кавалером себя считает, а меня барышней. Ну и ну! Вот бы Ленка посмотрела!..

Осторожно отвожу ее руку.

— Не по дороге нам, Асенька!

— Ладно, валяй, без тебя искупаюсь!

Отталкивает меня и уходит, размахивая косынкой впереди себя, поперек хода. Воздух рубит. Попадись такой под горячую руку, без головы останешься.

Я с облегчением вздыхаю и бегу домой, к Ленке, к ее мятным губам.