Адам родил Сифа. Сиф родил Еноса. Енос родил Каинана. Каинан родил Малелеила. Малелеил родил Иареда. Так оно и шло до поры до времени.
Но велик был год и страшен год от Рождества Христова 1918. И 19 не хуже. А также 20, 21, 22, 23, 24, и так далее; а хоть и в другую сторону – 17 был хорош, и 16, 15, 14, – что за чудо, просто прелесть этот грегорианский календарь. Кто такой Грегор? как сподобился создать календарь такой, что страшен, как вся наша жизнь? так, видно, никогда уже и не узнаю – спросить-то не у кого.
Но был год – начало нового, рубежного, дважды косым крестом по миру, века: и малиновый звон колоколов в метели, огни рождественских елок и визг снега под полозьями лихачей; и родился мальчик.
С днем рождения, старая сволочь, убийца.
Вощеный паркет, тепло голландских печей, седенький доктор, хлопотливая акушерка.
Горничная, Юсуповский сад, гимназическая форма, гирлянды над катком, дуксовский велосипед, надушенные записочки.
И – «Прощание славянки», в газетах списки павших, Распутин, Дума, сестры милосердия, посылки на фронт: Февраль! Отречение! Хлебные очереди! Красный цвет!
Свобода.
Равенство. Справедливость.
Кто в семнадцать лет не шел драться за это – тот дерьмо и ничтожество. Тот не был молод, того не жгла горячая кровь, глаза не блестели, не пела жажда жизни. Жалок тот, кто в семнадцать не имел идеалов. И не имел решимости стремиться к ним.
Лева Бауман ушел в революцию.
Советы, партии, социалисты, дезертиры: ветер. Был образован – писал обращения и листовки, разъяснял программу текущего момента, был втянут маховиком Гражданской войны: мандаты, разбитые поезда, вобла с кипятком, пулемет в тамбуре штабного вагона. Комиссарствовал, был ранен, кормил тифозных вшей, водил продотряд, командовал ЧОНом.
Семья подалась из голодного промерзшего Петрограда на хлебную Украину, к родственникам, и сгинула в дыму Гражданской войны – а либо вырезали в погроме, либо успели откатиться в Польшу, Чехословакию или далее.
Товарищ Бауман был поставлен партией на хозяйственную работу, поднимал страну и рос вместе с ней, восстанавливал железнодорожный транспорт, за руку здоровался с Кагановичем и Орджоникидзе, ездил в Швецию и Германию закупать локомотивы, получил орден Красного Знамени, личный паккард, портрет Сталина в кабинете, стал директором Коломенского паровозостроительного завода.
Проснись, вставай, кудрявая, на встречу дня!
Поездки в Германию ему и намотали в тридцать восьмом. Неделя на конвейере, сапогом в пах, табурет по почкам – подписал: немецкий шпион. Десять лет.
Поставили его в лагере, новичка-дурачка, бригадиром на общие, и в первый же день блатные, которых гнал он с дурным директорским понтом работать, перебили ему ломом ручки-ножки, чтоб не докучал. Такое было бригадирское место.
Ну что. Организм истощенный, раздробленные кости не срастаются, обморожение, инфекция, гангрена – и отчекрыжили в больничке сердяге конечности под самый корень.
А за стенкой, в клубе, как специально, дети начсостава новогодний хороводик водят и поют:
– Срубил он нашу елочку под самый корешок.
И тогда только, впервые за много лет, залился Лев Ильич неудержимыми слезами. Плачь не плачь, а что еще делать… Жена в ОЛЖИРе, сын в детдоме под другой фамилией, и сам считай уже не существуешь.
Но тут как раз пошли обмороженные с финской войны, тысячами и десятками тысяч, зима знаменитая, и стали появляться первые спецгоспиталя для самоваров. А вначале всегда бывает неразбериха, вдобавок еще справедливый нарком Берия реабилитирует невинных жертв Ежова, и оказался Лев Ильич первым пациентом нашего заведения. Отец-основатель.
И вот ведь что типично: сидел в лагерях – и ничего не понял! Ничего. Комиссар в пыльном шлеме – и все тут. Кличка «Старик» ему даже льстит – мол, как же, как у Ленина в подполье.
Особенно его ненавидит Жора.
– Ведь мы же в пионерах на вас молились! – шипит он. – Герои Революции и Гражданской войны!
– Молиться не надо. А без идеалов нельзя. Правильно верили.
– Что – правильно?! В тылу спецпайки жрать правильно? А мы: «Комсомолец – на самолет!» «Комсомолец – в военкомат!» А ты знаешь, что Жданову, жирному борову, в сорок втором году, в подыхающем с голоду Ленинграде, клизму ставили, делали кислородное орошение толстого кишечника – еду в говно не успевал переваривать!
– И тебе клизму ставят, так что.
– Что?! А то, что я свой колит с геморроем на подводных лодках нажил. Профессиональное заболевание: в подводном положении гальюн не продувают. Все и терпят. Днем, по крайней мере. Можешь демаскировать позицию, если кто сверху висит, и вообще воздух высокого давления на это расходовать запрещено. Его и так в обрез, потом нырнешь поглубже – и не продуешься, там и останешься.
– Вот то-то ты, видно, до сих пор не продулся. А лучше б там и остался.
– Я там и так остался. А что спасся – так моей вины в том нет.
Как нам осточертели наши наизусть известные истории. А куда от них денешься.
Жорину лодку утопили в сорок третьем в Баренцевом море. Немецкий эсминец загнал их на банку и разделал на мелководье, как Бог черепаху. Глубинной бомбой разворотило корму, но переборки задраенных отсеков выдержали давление небольшой глубины, центральный пост и носовое торпедное уцелели.
В гробовой темноте затонувшей лодки живых осталось одиннадцать, оглохших и задыхающихся. Была надежда – аварийный запас сжатого воздуха для носовых аппаратов. Корпус тек, по пояс в ледяной воде, хрипя и считая время, дождались ночи и стали выбрасываться через торпедную трубу – по двое. Спасение кинули жребием, тянули спички из командирского кулака в пятне фонарика. Жора, старшина торпедистов, шел седьмым, в паре со штурманом. После них не вынырнул никто – воздух кончился.
– А одиннадцатый номер кому достался, а? Сашке Ермолаеву, моему младшему торпедисту, первогодку! салаге! Ему восемнадцать всего исполнилось! Крышку-то кто задраит, рычаг кто нажмет? последний нужен, смертник. А почему не командир – ведь морской закон, последнему покидать корабль? Ладно командир – а замполит? Он на что еще нужен? «За Родину, за Сталина, не щадя жизни!» С-сука… И ведь не постыдился – во второй паре.
С сотого пересказа возникает такой эффект, что перестаешь слышать голос рассказчика, просто идет вообразительный ряд. Теснота – только протиснуться, железные переборки всегда мокрые от фильтрации и конденсата, свет тусклый – экономия, от вечного холода коченеешь, лодка-то не отапливается. Зато у мотористов, когда идешь в надводном под дизелями – баня преисподняя, грохочущие дизеля раскалены (потом их же, списанные с лодок, ставили на первые советские тепловозы ТЭП-1). Все грязные, заросшие, на походе никто не моется не бреется, пресная вода – только для пищи. Вентили и гайки – в слое тавота, от неизбежной ржавчины, заденешь ненароком – и сам в жирной смазке. Влажная койка еще хранит тепло и вонь чужого тела – одна на троих, лежит в них только сменная вахта, нет места: по-английски эта система так и называется – «теплая койка». В дизельном они наварены прямо на блоки цилиндров: гром, тряска, духовка. Зато торпедисты все напяливают под ватники – градусов восемь, почти температура забортной воды. Торпеды в тавоте, мелом на них пишут только в кино; в щелях боеукладочных стеллажей – койки… У электриков из аккумуляторных ям – пар хлора глаза и глотку ест, на качке соляная кислота выплескивается. И поверх всего – густой сортирный дух: по боевому расписанию мочатся прямо на месте, под рифленой палубой на закругленном дне внутреннего корпуса – все равно всегда дрянь плещется. Туда же, подняв мостки настила, оправляются и по-большому, если терпеть невмочь. Всунут ты меж механизмов, и за клепаной сталью – черная бездна со всех сторон. Одно слово – гроб.
– У немцев как было? Неделя – на позиции, неделя – отпуск домой! неделя – в ремонте. А у нас? Вернулся живой, попил спирта в базе, заправил-загрузил лодку – и назад в море! Вот и сходили с ума братки. Он – тронулся, ему – симулянт? – в штрафбат!
– Вот ты и тронулся.
– А мне было от чего.
Это верно. Выстрелиться через торпедный аппарат – спасение сомнительное. Это для лодки тридцать метров не глубина, а человеку – вполне достаточно Всплыть-то на поверхность ты всплывешь, нагрудник пробкой вверх выбросит, да при таком мгновенном подъеме кессонная болезнь тебе обеспечена – когда в лодке течь и воздушную подушку подперло до тех же четырех атмосфер. Об этом уже как бы не думают, тут лишь бы спастись из своей могилы на дне. Азот в крови вскипает, закупоривает сосуды, и помрешь ты в страшных муках… да на белом свете, на свежем воздухе.
Обмазались густо солидолом, чтоб дольше хранить тепло, честно разделили уцелевший у командира спирт по кружке: и пошли.
Жоре повезло неправдоподобно, прихоть войны – его подобрал утром плавучий госпиталь с английского конвоя, единственного живого; благо было лето и море было чисто. И доставил в Архангельск уже без рук без ног. Кессонка, некроз тканей.
И лет прошло черт-те сколько, а он все не успокоится. Следит, чтоб Маша утром не забыла завести его часы, которые висят на цепочке на спинке кровати: «Старшине первой статьи Георгию Аркадьевичу Матросову от командира 2-й дивизии подплава за отличную стрельбу». Как он их сохранил, как нигде не сперли?
Он остался в своем времени. Оно и понятно. Жизнь еще продолжается, а судьба уже кончилась. Это к нам ко всем относится.
– Знаешь, почему тебя Львом назвали, облезлого?
– В честь Льва Толстого.
– Как же. Он-то был христианин, непротивленец. Русский. А тебя назвали в честь Троцкого. Ты и по паспорту Лейба.
– Зря тебе союзники голову не ампутировали. Да его тогда и не знал еще никто, думать надо.
– А отчество – в честь Ленина, – глумится Жора.
– А твое отчество в честь кого? Гайдара? Порядочный Матросов давно жизнь за Родину отдал.
– Порядочного Баумана еще раньше водопроводной трубой по башке навернули.
– Трубой навернули, зато станция московского метро – его имени.
– Вот видишь. Он давно превратился в метро, а ты все еще здесь.
Дались им их фамилии. Но в нашем здесь пребывании можно действительно усмотреть какую-то дикую конструкцию. Словно сценические колосники в театре марионеток. Сюда тянутся все невидимые нити. Сыграно очередное представление – и рабочие разбирают под потолком очередную несущую конструкцию, раскидистую паутину тросов и штанг, отслужившую свое.
По российскому телеканалу идут «Вести». Ведет сегодня Светлана Сорокина, наша любимая дикторша. Ее мы ждем всегда с особенным нетерпением.
– Губернатор Нижнего Новгорода Владимир Немцов отказался принять прибывшего туда с пропагандистским визитом лидера ЛДПР Владимира Жириновского, – сообщает она. – А вообще все это ерунда. Хотите лучше я покажу вам свою пизду.
Она встает за столиком – оказывается, на ней клетчатая плиссированная юбка из шотландки. Ее нижняя половина, ниже талии, неожиданно крупная, полная, тяжеловатая по сравнению со стройными плечами и небольшой грудью, с милым овальным личиком. Когда она сидит за столиком, то не кажется такой корпулентной.
С легкой своей улыбкой чуть обозначая очаровательные ямочки на щеках, она медленно, глядя нам в глаза, поднимает юбку до пояса. Под ползущим вверх подолом обнажаются полные, золотисто загорелые бедра. Узкие черные трусики, ажурные, прозрачные, туго обтягивают выпуклый треугольник, открыто просвечивает поросль внизу живота. Животик нежный, гладкий, с глубокой звездочкой пупка.
Придерживая задранную юбку локтями, она большими пальцами поддевает с боков трусики и тихо стягивает вниз.
Показалась верхняя граница пушистых темно-русых волос, они освобожденно курчавятся над сползающей полоской ткани, и вот уже весь запретный мохнатый холмик явлен, выставлен.
Тонкая линия молочной кожи над ним отчеркнута от загара узорным отпечатком резинки. Трусики покрывают волосы на треугольнике лишь на сантиметр выше. Прикрывают только самую е ё.
– Правда же так лучше, – с шелестящим придыханием говорит она, прогибаясь бедрами вперед и подавая свой тенистый треугольник. Край столика чуть вдавливается в мягкость бедер.
Бедра большие, плавные, плотно и круто округленные к талии, перехваченной собранной в жгут юбкой. Блики света играют на их выпуклостях.
Светлана покачивает бедрами из стороны в сторону, они движутся мягко и весомо. Искорки ярких электрических ламп вспыхивают в пушистом солнечном кусте между ними.
– И попку, – говорит она. – Она у меня большая и красивая.
Она поворачивается боком и отставляет зад. Нежный изгиб живота сбегает к лохматому профилю ее женской поросли внизу. А незагорелое полушарие попы круглое и большое.
Теперь она поворачивается задом, объемистые формы пышных булок безупречны, шелковистые, теплого розоватого цвета. Глубокая ложбинка между ними делит две половины вниз и вглубь, и там, в глубине ровного ромбика, отделяющего накачанные обводы ягодиц от ляжек, виден завиток русых волос.
Светлана любовно шлепает себя по попке, и податливая плоть колеблется волной дрожи.
Мелко переступая в спущенных трусиках (слышен стук каблучков внизу), она снова поворачивается передом. Глянцевые блики оглаживают ее крупное красивое тело, ладные массивные прелести молодой спелой дамы.
– У меня здесь такой локон, прикрывает начало щелочки, – говорит она. Придерживая юбку левой рукой, правой гладит живот вниз, опускает ее между ног и, слегка прижимая там раздвинутыми наманикюренными пальчиками, опустив голову и глядя, тянет вверх. Полускрытый вьющимися волосами холмик начинает сдвигаться, постепенно раздваиваясь, и в раскрытом промежутке ласковых настойчивых пальцев показывается и вылезает двойной краешек розовато-смуглых лепестков с маленьким темно-алым бугорком между ними.
– Сейчас я расставлю ножки пошире, – говорит Светлана, – и все будет видно как следует.
Тут падает заставка «Вестей», потом вспыхивает таблица настройки, дурной голос Леонтьева вопит: «…чему, почему, почему был светофор зеленый?», мы переводим дух и сглатываем, судорожно вдыхаем воздух глубоко и шумно, дружно, свободный вздох. И появившийся на экране Михаил Огородников, как ни в чем не бывало заслоняя фон безразмерными ушами, произносит:
– Мы приносим извинения за технические неполадки в студии[1]. Продолжаем выпуск последних известий. Борис Немцов заявил, что в его рабочем расписании эта встреча не была предусмотрена, политические же дискуссии с лидерами партий и думских фракций не входят в его задачи.
– И в наши задачи тоже, – ворчит Каведе и кричит Маше выключить телевизор, чтоб не мешал. – У нас свои задачи, товарищи. А времени осталось не так много.
Это он прав.
Со стороны может показаться, что мы существа ненужные, бесполезные и беспомощные. Но это только со стороны.
Как вы уже, наверное, давно догадались, мы – специалисты по заговорам. И будьте уверены – суперы высшей квалификации.
Заговор – это наука. И это искусство. Гармония, расчисленная алгеброй.
Эту науку и читал нам когда-то, еще в начале, Каведе.
– Наука о планировании, организации и проведении операции, имеющей целью частичный или полный политический переворот в отдельной стране или группе стран, – заскрипел он с первого дня, – называется кудетология. В переводе с французского, восходящего к латыни, это означает буквально «наука об ударе».
Когда-то на Высших курсах НКВД им читал эту дисциплину преподаватель, появлявшийся на занятиях в парике и темных очках. Подобные курсы читаются во всех высших разведшколах мира.
– Кудетология является по сути важнейшей и определяющей из общественно-прикладных наук, поскольку она включает в себя все, что составляет специфику деятельности политика, ученого и солдата.
Кудетология подразделяется на историческую, аналитическую и практическую.
Историческая, как явствует из названия, изучает историю всех заговоров и переворотов, происходивших когда-либо во всех странах с древнейших времен, как успешных, так и неудачных. Она вскрывает и обобщает их закономерности и обогащает возможности знанием всех приемов, применявшихся ранее.
Совершение и профилактика переворотов зародились как учение в Древнем Египте и Месопотамии более трех тысяч лет назад. Такие правила, как вербовка агента влияния в правящей верхушке, определение желаемого претендента на власть, предварительные тайные договоры и финансирование преподавались жрецами Тутмосу III, который в XV веке до нашей эры практически бескровно присоединил к своему государству соседнее царство Куш после того, как «внезапно умерщвленного волей богов» воинственного царя Бирсу сменил его безвольный племянник; об этом упоминает Геродот в VI книге.
Аналитическая кудетология рассматривает и учитывает данные экономики, географии, статистики, а также политологии, этнологии и психологии. Промышленный потенциал, рельеф местности, социальная структура, мировоззрение и идеология населения – все это должно быть увязано в цельную и исчерпывающую картину, внутри которой и надо определить ход требуемого действия по линии наименьшего сопротивления и наибольшей, гарантированной, с дублирующими подстраховочными вариантами, эффективности.
Практическая кудетология, на базе всестороннего анализа обстановки, с учетом всех средств, есть собственно технология переворота.
Первое: постановка цели. Это захват и удержание власти. Задача двуедина, без обеспечения удержания захват бессмыслен.
Что надо изменить? Политический курс. В какой мере? Необходима смена режима, или достаточно сменить лидера?
Заменить человека несложно. С такой локальной акцией всегда справится небольшая группа квалифицированных специалистов. Положительный образец – блестяще проведенное устранение Кеннеди.
А образец разгильдяйства – задуманный французами переворот в Гвинее в 1974 году, который не удался просто потому, что рота парашютистов элементарно не сумела ночью найти президентский дворец. Сначала заблудились в джунглях, потом в переулках, и утром их уничтожил наш спецназ из охранного батальона. А пятерых уцелевших власти повесили в воскресенье на центральной площади.
Замена всего режима требует серьезной проработки и больших расходов.
Первыми вступают в дело аналитики. История страны, состояние экономики, характер народа – все изучается: а вдруг они непримиримые головорезы, как курды? Им сменишь лидера, они его убьют мигом, и дальше будут свое гнуть. Для немца любой закон свят, а баск – прирожденный анархист. Почему рассосались результаты наших удачнейших акций в Африке? Этнографов и психологов не послушали, не учли традиции и психологию населения.
Аналитики опираются на данные разведки. Плюс книги, газеты, телевидение, все доступные источники информации. И выносят рекомендации: на какие силы ставить? кто выиграет? кто проиграет? кого нейтрализовать? каков эффект домино? какой метод предпочесть? сколько это будет стоить?
Безупречно проведенный бескровным парламентским путем переворот в Чили закончился провалом по двум причинам. Во-первых, не сменили армейскую верхушку, хотя аналитический отдел Генштаба и настаивал. Во-вторых, Андропов не сумел вырвать у старых маразматиков из Политбюро достаточно денег на поддержку режима Альенде. Наших кретинов пугало, что Чили станет такой же бездонной дырой, как Куба. А чилийцы – народ цивилизованный, трудолюбивый, за несколько лет встали бы на ноги: страна набита ценнейшим сырьем, и какая база в важнейшем юго-восточном регионе Тихого океана пропала!
…Каведе склонен отвлекаться для доходчивости на всякие примеры, а я словно вижу перед собой эту книгу: в черном переплете из плохого лидерина, с аляповатым золотым тиснением угластых букв «Кудетология». С грифом на титульном листе: «Секретно. Конспектированию не подлежит». И лиловый штамп в верхнем углу, чуть вкось: «Высшие курсы НКВД. Экз. № 7».
…Первоочередные узлы контроля: масс-медиа, транспорт, энергетика, узлы связи армии и полиции.
…Заранее подготовленные пакеты законов, привлекающих на свою сторону главные силы, основную часть населения.
– Обязательный принцип единоначалия!
Жесточайшая координация! А то вечная неразбериха. И в результате «Зенит» штурмует дворец Амина в Кабуле, а батальон спецназа КГБ его же защищает, и палят они друг в друга. И удивляются, как здорово воюет другая сторона. Это называется – перетончить: пересекретили операцию от самих себя… бллллядь!
– В Афганис-та-не, в «черном тюльпа-не», с водкой в ста-кане мы молча плывем над землей, – под нос поет Мустафа. Упоминание Афгана затрагивает его душевное равновесие.
Он у нас свежачок, его прошлое еще не улеглось, не стало отдельным от него. Он все еще пытается иногда найти смысл, просечь логику в том, к чему пришла его жизнь.
Он из Забайкалья, «гуран»[2], как с гордостью прозываются коренные. Казаки давно обжили манчжурскую степь, когда в те края, в нерчинскую каторгу, слали декабристов. Сполняли государеву службу: резались на рубежье с хунхузами. Хлеб сеяли, овец пасли, лампас по форме носили зелено-желтый: Забайкальское казачье войско.
Кровь мешалась с монгольской, ветвились фамилии: Голобоковы, Мясниковы, Прасолы. И был Витек Мясников невысок и цыганист – кость узкая, да жила выносливая: что мороз, что жара, – гуран.
Дрались пацаны в селе свинчаткой, бляхой, голицей – обледенелой кожаной рукавицей. А плавать не умели – в степи негде.
Школа – тьфу… ветер в щели. Девок щупали, в сортире подглядывали. После восьмого класса переходили в вечерку: девки беременели, пацаны шли учениками в ремонтные мастерские и полевые бригады. Обношенные учителя выводили мертвым душам тройки в табелях, чтоб самих не сократили.
Призыва в армию ждали с равнодушием людей простых, живущих как заведено. Последнюю неделю попили, погуляли, подожимали девок: на прощание очень важным ощущалось, чтобы она тебя ждала. Хотя для себя возвращение обязательным не полагали: мир велик, судьба впереди. Дальше Читы и Хабаровска никто не бывал.
Одетые в старье – хорошее все равно украдут или дембеля отберут – помахали из автобуса, и в райцентр. А там в военкоматском дворе цыкнули, рыкнули, построили по четыре, и погнали команду два сержанта на станцию.
В вагоне пили, пока деньги не кончились; за окнами мелькало бесконечно; на седьмые сутки приехали в Ульяновск, в учебку.
В учебке чистили картошку, зубрили уставы и маршировали. Жрать и спать хотелось. Разок гоняли на кросс – вокруг гарнизонного забора. Разок – на стрельбище: первый раз берешь настоящий автомат в руки – ого! – а через неделю провались эта дура, чистить да таскать, деталь обрыдлого быта.
Задники сапог нечищены – наряд. В сорок секунд подъема не уложился – наряд. А кто возбухнет – сержант загоняет отделение в сортир и командует валить мимо дыр, вот те наряд: кусок тряпки в десять квадратных сантиметров, и чтоб через час все было вылизано.
А чему еще мотострелка учить? Технику он не обслуживает, спорт и рукопашную, как десантуре, ему не дают… так, дурь выбить, а выправку вбить, чтоб службу понял – и хорош, давай под присягу.
И остаются в памяти – подробности и слухи.
Вот хэбэ стираешь шваберной щеткой, с песочком, пусть вытрется и высветлится, разложив на полу в умывалке. В кухонном чане миски заливаешь кипятком и крутишь в гремящей груде городошной битой мытье. По подъему («Оправиться и выходить строиться на зарядку, форма одежды – с обнаженным торцем!») – в сортире по семеро в затылок дышат отлить в очередь, и с парного духа теплой чужой мочи в знобящем воздухе начинается день.
Слухи живут в поколениях: как солдат-грузин cделал жену полковника, когда тот был в командировке, и полковник, узнав, хотел его застрелить, но влюбленная в юного трахальщика-красавца жена пообещала уйти, писать генералу, министру, истерика, и командир комиссовал грузина, отправил из армии вон домой, а жена сбежала за ним, и они поженились и стали жить у грузина дома на Кавказе. Или еще: двое за полгода до дембеля угнали в карауле «газон», загрузившись патронными цинками, и месяц гоняли по лесам, заправляясь у проезжих машин, а жратву и водку беря под автоматом в сельмагах, и не могли их поймать, пока не обложили в роще ротой внутренних войск, те отстреливались бешено, накрыли их только минометом – в клочья: вот так-то бывает – не выдержали, так хоть погуляли.[3]
И вся армия. Коечку заправлять внатяг, чтоб комкастый тюфяк – прямоугольной доской. В столовую – руки не мыть, но обувь чистить, проверят. В увольнение – пройти изнутри складку брюк куском сухого мыла, и навести стрелку ходом расчески меж зубцов.
По присяге – разрешали у них усы. И выхолил Витек шелковые черные кисточки. Они его и сгубили.
Прибыли представители частей разбирать салабонов. Увидел его в строю один летёха, приостановил взгляд:
– Фамилия?
– Рядовой Мясников. – Скуластый, смуглый, черноглазый.
– Русский?
– Так точно.
– А по виду – то́чно азиат. Мустафа такой.
Витек стал Мустафой – пришлось в масть.
Внешность – это, конечно, ерунда, но иногда и она может значить. В Афган!
Про Афган рассказывали ужасы, снижая голос. Зато дедовщины нет и кормят хорошо. Никакой строевой и нарядов, и офицеры добры и осторожны – чуть что не так, и получишь в бою пулю в спину.
Ни хрена. Жрали сухпай не досыта, деды мордовали до тупости и отчаянья, спали по три часа – все работы на молодых и ночные охранения. Застанут спящим – бьют в смерть.
Ну че. Пошли на операцию. Горы раскалены, прешь под солнцем сорок кг – НЗ, патроны, вода, спальник, с пулеметчика или радиста еще что-нибудь на тебя навесят, ноги дрожат и с камней срываются, язык сбоку. А душман скачет наверху, как козел – калоши на босу ногу, халат и автомат через плечо. А тебя через пару суток марша бери голыми руками, бобик сдох…
«Крокодилы» встали над горой, ощетинились вспышками, протянули дымные ленты – отработали по кишлаку, как на гигантской совковой лопате перетряхнули склон. Пошли вперед, где что – не понять, дым, треск, тут как даст под ногами!..
Гагарин опять сбивается, считая ресурс десантных Ан-12 на одну дивизию до Москвы. Полк на Кремль, батальон на телевидение и радио, батальон на дачи, по роте на вокзалы и аэропорты, по роте – оседлать кольцевую и шоссе.
– Телефонная станция – взвод, – бормочет он. – Подземный узел связи – рота… Генштаб – две роты. Дежурный по гарнизону – взвод…
Считай-считай, парень. Учти еще по отделению – запечатать депо метрополитена и автобусные парки, по отделению на электростанции – это сразу вырубит типографии и редакции, иначе их не пересчитать, и ради Бога, обеспечь прежде всего командующего ПВО, который под автоматом даст на запросы с постов, без его решения обойтись не захотят, добро на проход эшелона. А иначе получится вечная русская хренотень: хотели как лучше, а получилось как всегда.
Нет, теперь он маху не даст. На собственной шкуре научился, взять хоть его самого. Вот, скажем, родился Гагарин в 1935 году. Старик в том году уже был директором завода, Каведе – молодым сержантом НКВД, Жора вступил в КИМ – Коммунистический Интернационал Молодежи, как тогда назывался комсомол. Прямо-таки преемственность поколений, только интервал был упрессован обвалом времени с двадцати пяти лет, как обычно считают историки поколение, до десяти, от силы двенадцати. Десяток и дюжина – одна, в сущности, единица в разных системах счета.
Поэт Багрицкий неслучайно (и не для рифмы, писать он умел) настаивал, что именно «десять лет разницы – это пустяки», и неслучайно это именно «разговор», и с «комсомольцем», и о «войне». Сознательно он, надо полагать, никакого особого глобального смысла в то, что именно «десять лет», в виду не имел. Но тем поэт и характерен, что через него эпоха являет свои истины.
– Едем мы, друзья, в дальние края, станем новоселами и ты, и я! – Сколько жизни звучало в громах над нами.
Сорокалетие освоения Целины не очень отмечалось, не до него тут; и Гагарин это переживал. На войну он не успел, а в подвалах и полуподвалах ребятишкам хотелось под танки! и, стало быть, в юности понял, что смысл его жизни в том, чтобы поднять Целину. Распахать бескрайнюю нетронутую степь – заколышет тучная нива золотое литье до горизонта. Встанут белые города, задымят заводы, давая счастливое изобилие стране.
В теплушках ведь ехали, под кумачовыми лозунгами. Под ледяным ветром гремели палатки в мартовской степи. В землепашестве смыслили, как свинья в апельсинах.
Это он здесь уже досоображался, что мирно сопящий рядом Каведе за двадцать лет до того всех природных крестьян, кто понимал землю, выморозил в Арктике, выморил в лагерях. Ну, кого не сам, тех коллеги-товарищи, почетные чекисты, серебряные щиты. И чем больше знаешь, тем меньше во всем смысла.
В смысле Целины Гагарин – которого тогда Гагариным, естественно, никто не звал, за отсутствием к тому причины и повода, а звали Юрой Белкиным – разочаровался довольно быстро. Он как-то самостоятельно, не формулируя, пришел к чеховскому выводу об идиотизме сельской жизни. Не, ребята, пахать и сеять и жать не по погоде, а по команде – это кайф. Это нечто.
Но результат – это одно, а моральный смысл его достижения – это другое. Как это там у Бернштейна (или это ренегат Каутский?): «Движение – это все, конечная цель – ничто». Понял-нет? Конечной целью оказались песчаные бури и, через восемь лет всего, пожизненные закупки зерна в Америке – но моральный смысл ощущался в том, чтобы реализовать силы молодости для мощи и процветания Родины. Радуюсь (радуюсь!) я – это мой труд вливается в труд моей республики. Однако запас сил даже у молодости ограничен все-таки, в отличие от пути к процветанию Родины, который ну решительно же бесконечен, бьешься-бьешься – не цветет, собака. Может, дустом попробовать?
И еще не Гагарин, стало быть, а Юра Белкин, попав в армию, решил поступать в военное училище. Пусть он разочаровался в Целине, но не принципиально в романтике как таковой. Романтизм ведь качество внутреннее, и требует внешней точки приложения.
Это был тоже, знаете, конфликт эпохи. Романтизм поощрялся единоразово: бросить город, удобства, родных, все, – и уехать по зову Партии в степь (пустыню, тундру, тайгу, нужное подчеркнуть). После этого романтизм надлежало сбросить, как муравьиная самка сбрасывает одноразовые крылья, и пахать дисциплинированно на одном месте. А крылья сдать в Музей трудовой славы, чтоб на их примере учить новую молодежь героизму.
А которые имели нерегламентированный, сверхлимитный романтизм вечно менять местожительство в жажде нового – для тех был отрицательный термин «летун», и их пресекали сниманием с очереди на квартиру и лишением прочих социальных благ, льгот и надбавок.
Романтизм Юры Белкина жаждал крыльев, на крыльях нарисовались красные звезды, порыв обрел военную ипостась, и он, стало быть, решил стать защитником Родины, воином. Офицером. Есть такая профессия – Родину защищать. Лучше всего – летчиком. Романтика в квадрате.
Ближайшим летным училищем было Кокчетавское, и военком выписал ему проездные документы – была разнарядка, и он стал курсантом-летчиком.
Махну серебряным тебе крылом.
Все выше, и выше, и выше.
А вместо сердца пламенный мотор.
А город подумал – ученья идут.
Среднестатистический советский военный летчик – это старший лейтенант или капитан двадцати девяти-тридцати лет. Основное рабочее звено.
Перегрузки при высшем пилотаже реактивного истребителя достигают 9g. Некрупный человек весит шесть центнеров. Литр крови весит 9 килограммов – тяжелее железа, близко к свинцу, и сердцу это проталкивать. Мышцы под своей тяжестью оползают с костей. Истребитель уходит в воздух в противоперегрузочном скафандре – упругая шнуровка держит тело в целости.
При посадке на скорости под 300 км/час напряжение таково, что пульс строчит под 200, давление прет к 240 на 160. Это у молодых тренированных ребят.
Поэтому военный летчик изнашивается быстро, к сорока годам большинство летать бросает. Подыскивают наземную службу. Кто дорос только до капитана – в сорок увольняются из армии, выслуга позволяет; нет перспектив, хорошо б только дотянуть двадцать пять календарных до полной пенсии.
Так что когда Юра, много лет спустя, прочитал о действующем немецком летчике нашего времени, капитане и командире истребительной эскадрильи, который летает в 50 (!) лет – он даже понять не смог, как тот в 50 (!) лет держит такие перегрузки. А реакция? А зрение?
Характерно, что летчики (наши) после окончания училища ни черта своим здоровьем не занимаются. От природы есть пока? и ладно. Квасят водку, как прочие граждане. От давления с похмелья жрут лимоны перед медкомиссией, чтоб снизить до нормы. Главный авиационный фрукт – это лимон. В дефиците их доставали где могли, привозили ящиками. Огурцы сами солили, чтоб натуральный рассол был, с укропчиком, – тоже способствует.
Эти отвлеченные подробности есть в сущности Юрина жизнь. Хотя в истребители он не попал, а попал в вертолетчики.
Вертолеты летают медленнее и ниже, а бьются чаще, особенно в те времена, когда КБ Миля было приказано в срочном порядке копировать геликоптеры Сикорского. Детали-то копировать несложно, технологию труднее… у разведки спины дымились. Технология своя. Вот и бились.
А падающий вертолет с вращающимися винтами – это что? это мясорубка в свободном поиске. Вырубишь движок, загонишь лопасти во флюгирование – а они все равно вращаются. Ты выпрыгнешь – и летишь, согласно закону притяжения, рядом с ним.
Когда-то на испытаниях пытались лопасти отстреливать стационарными пиропатронами, но это оказалось капризно, опасно, ненадежно, и идею отставили.
Юра получил уже старшего лейтенанта и летал командиром звена, когда в космос запустили Гагарина! И в восторге и энтузиазме первых недель всех летчиков-старлеев по имени Юра стали невольно как бы слегка сравнивать с Гагариным – оглушительный блеск его славы, карьеры, удачи, обаяния как бы отсвечивал в первую очередь именно на них. Старшие лейтенанты авиации на долгий миг стали героями эпохи. Гагарин слопал лимон из чая на файв-о-клоке у английской королевы – она, аристократически разряжая конфуз, сделала то же самое, и с того прецедента они по этикету могут жрать лимон из чашки. У Гагарина развязался шнурок ботинка на ковровой дорожке к Мавзолею с встречающим Политбюро – с тех пор космонавты тщательно затягивают шнурки перед церемонией официальной встречи.
Гагарин разбился через семь лет на тренировочной спарке в прах. А тезка Юра Белкин, тоже маленький улыбчивый крепышок, успевший написать заявление в отряд космонавтов (каждый третий лейтенант его тогда написал), разбился тем же летом 61-го года.
Добро бы разбился.
Двигатель вертолета расположен вверху, прямо под несущим винтом. В воздухе вертолет как бы подвешен к своему двигателю с винтом. Центр тяжести у него высоко. Поэтому в падении он норовит перевернуться вверх брюхом. И огромный винт работает под тобой.
Вероятнее всего, у них полетело от дефекта или усталости металла одно из креплений ротора (заключение аварийной комиссии), и ротор разрушительно загрохотал в своем кожухе. Брызнули осколки, машина клюнула и затряслась вразнос, борттехник и штурман прыгнули сразу, а Юра не успел, рвал ручку, блокировал питание, а сам уже валился колесами кверху, и винт рубил воздух между ним и землей, ни фига было лопасти не зафлюгировать, потеряно управление.
Падая внутри машины и вместе с ней, Юра сумел долезть открыть заднюю створку и пополз, как муха по булавке, в воздухе по хвостовой трубе к вставшему стабилизирующему винту, его вращало вместе с хвостом, гладкий заклепанный металл уходил из-под него вбок, а он цеплялся, влеплялся в него, стремясь выбраться за черту свистящего сверкающего круга работающих лопастей внизу и тогда оттолкнуться, вращение добавит, стряхнет в сторону, но его стряхнуло чуть раньше, винт рубанул, подбросил, добавил и откинул прочь.
В шоке первых секунд не ощутив боли, он сумел ошметками руки выдернуть кольцо парашюта. Боль пришла с ударом приземления – ад, который не передашь, по сравнению с которым смерть – рай.
Дело было над тайгой. Через час штурман и борт-техник нашли его – рядом. Он был уже без сознания. Ужаснувшись, они наложили жгуты и посильно перевязали – не спасти, конечно, но чтоб хоть что-то сделать, не смотреть же так. Через полсуток дым их костра нашел в розыске вертолет из полка. Поскольку Юра все еще дышал, его тем же бортом с аэродрома, в сопровождении младшего полкового врача, доставили в окружной госпиталь.
Жене с дочерью сообщили, как он понимает, что – погиб, не спасли; а хоронили закрытый гроб, что у военных летчиков вполне в порядке вещей.
«Вышли вы – за обычных, не гуляк, не монахов, думали – лейтенантов, вышло – за космонавтов.»
– И вот я здесь, господа! – закончил он по прибытии знакомство палаты со своей эпопеей.[4]
Фраза эта пошла гулять с фильма «Мичман Папин», где играл совсем молодой красавец Тихонов. В конце пятидесятых его крутили до дыр во всех гарнизонных клубах. Удравший с царского броненосца в Бресте по революционной надобности мичман, тайный большевик, по партийному приказу возвращается на корабль – партии нужны свои люди на флоте. Грядет трибунал, предваряемый судом офицерской чести. Добрый командир с намекающим прищуром снабжает обаяшку-дезертира бульварными романами. И на суде он, к зависти и стону всей кают-компании, излагает сногсшибательную историю со слов: «Роковой случай завел меня в игорный дом!..» – через гору золота, дворцы, оргии, хищных красавиц, неверных друзей и мошенников, разорение, нищету, горе – до рыдающей концовки: «Тяжелым трудом скопил я денег на возвращение с повинной головой в родную офицерскую семью… И вот я здесь, господа!» Аплодисменты, снисхождение, разжалован в матросы.
Завершая этот рассказ, Юра – уже «Гагарин» – верил, что скоро его подлечат, отправят домой с пенсией, жена его заберет отсюда, с дочкой он увидится. Сокрушался, что, трезво рассуждая, жене он такой, конечно, ни к чему, молодая еще женщина, так что жить ему, видимо, придется с матерью, вот ей обуза…
Мы хохочем. Чех подвизгивает, Каведе подхрюкивает, Старик подкашливает. Нет, есть в жизни веселье!
По радио какие-то большие умники, гуманисты и политики, рассуждают о Чечне. Голоса пикейных жилетов исполнены сердечной мудрости и государственной ответственности. Бриан – это голова!
Банда идиотов. Почему этот народ всегда назначает на должность головы жопу?
– Вот чего, ребята, я не знаю, – передыхивает Каведе, – это оставил ли великий Парвус после себя какие-нибудь теоретические труды.
Ход его мыслей понятен. Чеченская история развивается полностью по схеме, разработанной Парвусом для России в 17 году. Во был гениальный мужик. Прожил бы подольше – украл бы всю Европу. Ататюрк был просто его управляющим по Турции. Но тут-то случай, конечно, гораздо мельче, так, прореха в карте.
– Зимой они его накроют, – говорит Чех, разумея Дудаева, и, просунув в губы язык, издает глумливый звук, более характерный для тех уст, которыми Уленшпигель не говорил по-фламандски.
Боже, какая жалость, что я уже никогда не узнаю французского языка… Какой музыкой звучат, с каким галльским изяществом сыплют фонемы и ноты дивные поговорки, вульгарные в русском переводе, – как о человеке, тщившемся блеснуть сверх своих возможностей: «Так случается с каждым, кто хочет пернуть громче, чем позволяет дырка в жопе».
– И как всегда, левая рука не будет знать, что делает правая, а ноги наступать друг другу на пальцы, – добавляет Мустафа, скептик и спец по части именно координации практических действий в переворотах.
Кто спорит? Мы со вкусом прокачиваем ситуацию. Это ведь относится к нашим главным развлечениям. Зачем вообще люди играют в придуманные игры, когда на свете столько настоящих игр.
– Слушатель Матросов!
– Я!
– Паш-шел на амбразуру! Приступить к разбору задачи!
– Есть!
Итак, пункт первый. А кто, собственно, позволил командиру дивизии стратегических бомбардировщиков генерал-майору Дудаеву бросить вверенную часть, свалить домой в Чечню, возглавить ее движение за независимость, организовать (а финансировал кто?!) выборы себя в президенты? Кто, где, когда подписал приказ об увольнении его из кадров? – вопрос начальнику Главного управления кадров МО. Кто наложил резолюцию на рапорт об отставке?
Никаких сведений. Генерал, и все тут, и отныне пусть все называют меня генерал Буэндиа.
Стоп, братцы. Если генерал – должен соблюдать дисциплину. За самовольство генерала полагается сдать под трибунал. Если же он не гремит под фанфары – значит, есть на то какая-то негласная установка.
– Дальше – больше. Чечня объявляет независимость. Россия не согласна: грозит вводом войск и чрезвычайным положением. Кто есть в такой ситуации генерал Дудаев? Мятежник, изменник, предатель, бунтовщик! Присяга! родина! долг! Всеми имеющимися в распоряжении армии и государства средствами он должен быть схвачен, арестован с санкции Главного прокурора армии, судим за измену и вооруженный мятеж и однозначно расстрелян. Причем лучше и логичнее – военно-полевым судом.
Но три года Дудаеву дают дышать. Зачем? Почему? Для чего? С какой целью?
Пункт второй. По фальшивым авизовкам «чеченской мафией» получены в российских банках астрономические миллиарды и триллионы. Ах, какие трагические неожиданности, какие бессовестные обманщики… Ежу понятно, что любой банк, прежде чем выдать или перевести от себя десять миллионов долларов – раз сорок проверит, кто ж такие бабки хочет снять, да почему, да зачем, да нельзя ли обойтись без этого, ведь банк выгребается допуста, – ан нет, давали деньги без звука. Значит, что? – значит, имели основание и свой интерес. А какой при деньгах интерес? – в карман отслюнить.
Было открыто хоть одно уголовное дело? Нет – концы в воду, искать некого, корреспондент самоликвидировался.
Да Госбанк и Минфин должны были простачков-банкиров на кол вздеть за такое головотяпство, да так, как на востоке умели: чтоб кол тот в зад вошел и через кончик языка вышел, на радость султану и в назидание богатенькой публике. По десять, двадцать, тридцать лимонов зелени за раз крали, мировой масштаб! Нет, никто не наказан, никто не пострадал.
Это что значит? Значит, дело было согласовано с самым верхом. Значит, российская верхушка имела свой интерес, чтоб было так.
Какой интерес? Деньги – раз, политические цели – два. С деньгами ясно, время реформ – большой хапок; а что до политических целей…
Пункт третий. Политический. А: Дудаев поддерживал Ельцина, его голос отнюдь не был лишним при развале Союза и становлении Ельцина как президента. А где есть «а», там есть и «б»: буферная зона. Ельцин выступал пред миром как миротворец, хороший. Дружба. Нет больше советской военной угрозы, Любовь с Америкой. Но а’д аржан – а’д амур: нет денег – нет любви. Любовь придумали русские, чтоб не платить за нее. Кредиты! – денег дайте, господа, что вы, ей-Богу, ну денег-то дайте, мы же хорошие, видите. И – так что теперь, сдавать весь Средний и Ближний Восток американскому влиянию? А как оружием торговать, если америкашки и прочие сильно против? А заводы технику штампуют, а ВПК жрать хочет, а с ним шутки плохи, пасть крокодилья, в нее что-то кидать надо.
А почему б не переталкивать оружие через Чечню? Через ее полугосударственные и вовсе частные структуры? Расположение ее удобное, спрос с нее никакой – непризнанное криминальное микрогосударство, причем мусульмане: и вот калитка в Иран, Ирак, Ливию и куда угодно.
Прекрасно: через Чечню продолжаем влиять и вооружать. А русскими деньгами чеченцы расплатятся с русскими за русское оружие через подставные русские структуры. Получи, армия, получи, ВПК. Тоже мне, бином Ньютона.
А тут нефтепровод с Каспия на Запад через Чечню. А тут Чечня слишком о себе возомнила и много хочет, преувеличили, бандюги, роль своих небритых личностей в истории.
Пункт четвертый. Нефть! Нефть! Грозненский нефтеперегонный завод получал тюменскую нефть бесперебойно – и ни копейки отдачи в Россию официально. Где та дыра?! Где та гора золота?! А чем больше золота, тем труднее бандитам его поделить. Российская нефтяная мафия во главе с компанией «Лукойл» (владыки!) – Черномырдину: Витя, сука, в натуре – мы для того тебя в премьеры поставили, чтоб теперь чеченцы наши интересы ущемляли? Да ты что, шутишь!.. миллиарды долларов в игре!
Дудаев: не нравится? а мы можем и с Западом договориться. Знает, сволочь, что он нужен большим людям, столпам, Кремлю. С ним хоть как-то дело иметь можно, он хоть как-то ситуацию контролирует. А то ведь чечены – самый бойцовый народ среди всех головорезов Кавказа, из всех законов признают только силу и честь – силу ту, которая сильнее всех, а честь только свою собственную. Это вам не турок-азер, трус с ножом, этот в драке не спасует, в бою не побежит, пока тебя не кончит – не успокоится. Подчиняешься ему – ты шакал, не подчиняешься – враг.
Черномырдин – Грачеву: э? А Грачу это ух кстати, ему свою проблему решить надо. Грачев: одним десантным полком закидаю! Ельцин – стакан для храбрости перед атакой: ну что ж, если иначе нельзя…
– Слушатель Мясников!
– Я!
– Кто вводит в большой и густо застроенный город при штурме тяжелую бронетехнику?
– Кретин!
– Так точно. Почему?
– Потому что с изобретением немцами в 1943 году фаустпатрона бронетехника в городе стала малоэффективна и крайне уязвима. Плохой обзор и малая маневренность делают ее легкой добычей истребителей танков. Еще в конце Второй мировой войны брать город танками означало сжечь на улицах танковую армию. Невидимый фаустник бьет в упор из окна, щели, подвала, с крыши, из-за угла, и бесполезный танк превращается в братский костер. Танкисты не хотели идти вперед, пока перед ними не пустят пехоту, которая выковыряет фаустников.
– Могло ли это не знать командование Российской Армии?
– Никак нет. Этому учат в училищах и академиях. Раздел Боевого устава «Танковые и моторизованные части в наступлении в условиях городской местности». Раздел был переписан в 1970 году, после того, как в 69-м на Даманском китайцы гранатометами сожгли наступающую в строю БТР и БМП пехоту. Слушатель Мясников ответ закончил.
– Садитесь, пять.
– А лечь можно?
– Разговорчики в аудитории! Разболтались… Это смотря с кем лечь.
– С Машей, естественно.
– Отставить! С Машей я сам лягу.
Пункт пятый. Где умный спрячет лист? В лесу. Кай Гилберт Честертон.
Итак, из Германии в темпе драпа, под президентское дирижирование сводным военным оркестром, вывели ударную полумиллионную группировку. Украли и продали техники и снаряжения на сотни миллионов долларов. Отдельный наивняк из журналистов и недоброжелателей пытаются копать, где не для них зарыли, и пожать на том лавры, где не для них росло.
Война все спишет.
Раз за разом, неделю, месяц, год – штурм за штурмом вдавливается бронетехника в разрушенный сопротивляющийся город и, оставляя на перекрестках пылающие костры, груды рваного железа и трупы, истерзанные остатки штурмовых колонн оттягиваются на исходные рубежи.
Штурмовая авиация списывает боеприпасы и топливо – в любых количествах.
Артиллерия списывает боеприпасы, топливо, тягачи.
Списываются танки, бронетранспортеры, автомобили, ГСМ, палатки, автоматы и гранаты, медикаменты и продовольствие, обмундирование и обувь. А также мины и рации, спирт и краска, мебель и одеяла. В составлении отчетности за советское время все поднаторели.
С Тутмоса до Наполеона казнили полководцы армейских снабженцев, и никому никогда не удавалось искоренить воровство в армии. Ну само же в руки идет! А тут – бенефис: «Воруют все!»
Вот и пробирается меж руин к чеченцем майор с белым флагом: «Ребята, БМП не нужна? с комплектом? дешево отдам, я ее все равно спишу, ну?» И прав. Что ж, воровать только московским генералам, а ему лоб под пули подставлять за нищенские деньги?..
– Армия не хочет кончить эту войну быстро. Ей выгодно списывать и красть дальше.
– И финансовой мафии кончать невыгодно. Отпускаются деньги на восстановление, потом авиация получает приказ разбомбить объект, и деньги в кармане: как бы их вложили в стройку, да тут боевики нагрянули, по ним штурмовики отработали – ну, и порушили вложенные средства.
– Политики и нефтяники давят – им кончать надо.
Яры политики, круты нефтяники, да ВПК никому не уступит: война – доказательство того, что необходимо крепить армию, выделять ей больше денег.
– Разбор полетов окончен! Вольно. Можно оправиться и закурить.
– А что дальше-то будет?
– Дальше? А вот был анекдот: председатель колхоза выписал из Москвы сверхсовременный электродоильный аппарат. Пришел: коробка, наклейки, надписи – люкс! Но стырят ведь, пропьют, если на ферме оставить. И он его к себе домой. Раскрыл вечером: никель, пластик, шланги – блеск. Выпил, смотрит, радуется, как хорошо и современно теперь коровы будут доиться. А дай, думает, попробую… Собрал, подсоединил, надел на свой единственный вроде как коровий сосок, включил… Кайф! Мягко, нежно, массирует, доит – оооо! Кончил. Выключил. А аппарат чего-то не выключается. Доит. Он кнопку тыкает, ручки вертит, а аппарат не унимается. Еще раз кончил. А аппарат не выключается! Он уже скачет, приплясывает, стучит по нему, тычет во все – ни фига! Еще раз! Орет уже председатель, синеет. Бросился, подпрыгивая, листать инструкцию, подвывает, а аппарат его дергает, дрочит! А в инструкции, на последнем листке, в красной рамке – во-от такими буквами: «Пока не надоит десять литров – не остановится!»
– Гы-гы-гы! Это ты к чему?
А пока все не разворуют – не остановятся. Передел награбленного, понял?
– Ма-аша! Дай покурить, а? мы закончили.
Такие развлечения нам – тьфу. Мелкие семечки, детская задачка. Как два пальца об асфальт, тут и напрягаться не надо.
Входит Маша и после наполненной смыслом до краев, аж переплескивается, паузы мурлычет:
– А кто это тут такие гадкие анекдоты рассказывает, а? Вот за это не будет вам покурить, придется часок потерпеть.
Она встряхивает головой, разметывая вороную гриву по плечам, и, медленно облизав губы кончиком розового языка, начинает расстегивать свой натянутый на груди и бедрах халат.
И на короткий миг каждый успевает прожить свое.
Под халатом у нее ничего нет.
Автомат Калашникова АК-47 (штурмовая винтовка).
Прототип: штурмовая винтовка вермахта МП-43 («Штурмгевер-44»).
Заимствовано: верхнее расположение газоотводной трубки, ложа с пистолетной рукоятью, сближенный со спусковым механизмом магазин рожковой формы, принципиальная схема, размеры и внешний вид, ослабленный винтовочный патрон с бутылкообразной гильзой.
Изменено применение патрона классического русского калибра 7,62 вместо укороченного 7,92.
Улучшено: увеличение емкости коробки кожуха затвора, что повышает стойкость к загрязнению; уменьшено количество подвижных частей затвора, запирание осуществляется не перекосом затвора в вертикальной плоскости, а боевыми выступами поворачивающегося вокруг продольной оси затвора, что снижает количество задержек и увеличивает надежность работы в реальных условиях; облегчение конструкции с 4,9 до 3,8 кг.
Длина: 870 мм.
Длина ствола: 414 мм.
Емкость магазина: 30 патронов.
Темп стрельбы: 600 выстрелов/минуту.
Начальная скорость пули: 715 м/сек.
Масса пули: 7,9 г.
Масса заряда: 1,67 г.
Прицельная дальность: 800 м.
Дальность убойного действия пули: 1500 м.
Применяемые пули: обыкновенная, трассирующая, зажигательная, бронебойно-зажигательная, разрывная, со смещенным центром.
Гарантия: 20 000 выстрелов.
Модификации: со складным прикладом, АКМ, АКМС, АК-74, АКС-74, АКС-74У.
Полная разборка: без инструментов.
Страны-изготовители (под разной маркировкой): СССР, Венгрия, ГДР, Польша, Румыния, Финляндия, Чехословакия, Югославия, Аргентина, Бразилия, США, Индия, Индонезия, Турция, Северная Корея, Китай.
Общее количество изготовленных экземпляров: не менее 80 миллионов.
Основные достоинства: простота технологии, дешевизна производства; простота в обращении, высокая практическая надежность, большая убойная и пробивная сила.
Самый массовый образец огнестрельного оружия в мировой истории.
Единственный из всех образцов оружия удостоился помещения на государственный флаг: флаг Сомали представляет собой изображения баобаба и автомата Калашникова в венке зеленых листьев на красном прямоугольнике.
Конструктор: Калашников Степан Тимофеевич, 1919 г. рождения, русский, в 47 году – сержант Советской Армии; всю последующую жизнь работал конструктором на Ижевском оружейном заводе; к 75-летию был удостоен звания Героя России, получил Золотую Звезду из рук специально прилетевшего в Ижевск президента Ельцина.
Рыночная стоимость в 1995 году: от 200 до 2000 долларов в зависимости от страны производства и места приобретения.
Излюбленное оружие азиатских и африканских партизан, террористов при серьезных операциях, а также некоторых элитных спецчастей всех стран.
Стоит на вооружении многих армий в течение 60 лет.
С одной или с обеих сторон применялся во всех войнах мира второй половины XX века.
Вот видишь, все-таки я написал тебе письмо. Много-много лет я собирался это сделать. С тех самых пор, как мы с тобой расстались, и навсегда. Чтоб никогда больше не увидеться.
Меня нет больше на свете, милая. То, что еще осталось – совсем не тот я, которого ты любила и помнишь. Только вместилище – память и чувство. Прошло много лет, и я понял это. И ты тоже поняла, правда? Потому что тебя, той, что была, тоже нет больше. Мы стали другими, по отдельности друг от друга, без смирения и сроднения с переменами любимого, на разных дорогах, в разных жизнях.
Время обточило нас на разных станках, и наши миры стали разными.
Если даже предположить сумасшедшее, невозможное, что мы встретимся – это не будет иметь никакого значения. Мы будем искать и желать друг в друге то прежнее, что знали и чувствовали когда-то. Стараться увидеть и обрести то родное, чем мы были.
Это странное ощущение. Как будто не было всех этих огромных прошедших лет, прожитых вдали и по-разному, как будто годы и годы прошли в некоем параллельном, другом, нереальном измерении, не имеющем отношения к тому, что жило внутри нас и между нами, и вот сейчас мы встретились – и продолжаем жить вместе с того самого момента, когда расстались. Словно расстались совсем недавно, вчера, неделю назад.
И когда мы расстанемся вновь, то в памяти друг друга снова будем теми, что когда-то, молодыми, здоровыми, красивыми и веселыми, в полете и силе жизни, даже когда она боль, потому что еще огромность впереди, – а эта встреча, она останется так, сбоку, маленьким боковым ответвлением, ничего не меняющим.
У меня было когда-то так много слов для тебя, так много, что я не мог остановиться говорить их. Это не от болтливости, и не от того, что мне было легко и неважно, бездумно, говорить их – а от того, что мы были вместе так мало, так мало, считаные дни, милая, а я думал о тебе так много, всю жизнь, и разговаривал с тобой – без тебя – всю жизнь, и при встречах мне не хватало времени сказать тебе все, что так хотелось, так надо было.
Не было дня, когда я не разговаривал бы с тобой. Вся моя жизнь состоит из двух половин: первую я тебя ждал, вторую я тебя помнил.
Я писал это письмо много лет, очень много. Ночами, глядя в темноту, и в поездах, куря в тамбуре, и в толчее улиц, и просто в свободную минуту. Так странно: и пел гондольер в Венеции, и играл скрипач в Иерусалиме, и светилась Эйфелева башня, и в бессонницу в тундре под храп бригады доносил разбитый транзистор: «Лишь о том, что все пройдет, вспоминать не надо». Тогда еще я умел плакать.
Ты плачешь по мне, милая? Ты меня помнишь?
Всю жизнь я пытался понять тебя, и понять себя, и в тысячный раз вспоминая давние события находил в них новые детали, открывал новые мотивы и тайные причины.
Я очень любил тебя, милая. Я и теперь люблю тебя. Но теперь это уже точно не имеет никакого значения. Вот уж теперь-то точно поздно.
Когда-то, в той жизни, ты сказала – лето, и Ленинград, и тополиный пух: «Поезд ушел». И я ответил: «Ну, такой поезд я на пальце потащу за веревочку».
Когда-то – лето, комнатушка, простынь, плед на окне завязан сыромятным ремешком скотогона на калмыцкий узел – ты спросила: «А тебе надо, чтоб я тебя любила? Или – тебе и так… устраивает?» Я не нашел ответа, было слишком много верных и все про одно, они промелькнули мгновенно, каждый главный и единственный, не выбрать, так больно, и печально, и быстро колотилось сердце, и я сумел только на выдохе: «Господи, дай мне любви этой девочки, и больше мне от жизни ничего не надо».
С тех пор я всю жизнь отвечал на этот вопрос. Из всех в мире вариантов «да» я искал один, чтоб ты поняла, как мне это было надо.
Я сказал тебе: «Ты любишь меня. Когда ты сходишь по мне с ума, и прибегаешь, бросив все, и обнимаешь, прижимаясь в отчаянье, и глаза твои сияют, и ты моя, и ты стонешь со мной, и ты делаешь каждым касанием навстречу то же, что делаю я, и чувствуешь то же, что чувствую я, – ты любишь меня, и знаешь это, всем естеством, и я это знаю и чувствую всем собой, потому что нет этого иначе».
Ты боялась попасть в плен. Ты боялась поверить до конца, до последнего дюйма. Ты не могла жить в мире ни с кем, потому что никогда не жила в мире с собой. Жизнь кипела, искрилась, брызгала в тебе, и всего хотелось, и всего было мало. Ты была такая светлая и радостная. С тобой было светло.
Никого в жизни я не понимал так, как тебя; не чувствовал так, как тебя; не читал, как открытую – для меня одного! – как тебя.
– Какие у тебя сияющие глазищи!..
– Это только для тебя…
В унисон, в фазу, в масть. Я оборачивался и открывал рот, и ты говорила: «Ага, какая весна, да?»
Ты жутко боялась остаться одна, состариться без мужа, без семьи, и поэтому произносила речи о скуке и однообразии семейной жизни, в защиту свободы и приключений. Ты предчувствовала свое будущее и боялась признать поражение хоть в чем-то. И так ясно слышались в твоем голосе слабость и желание, чтоб тебя опровергли, уверили, успокоили, что ты будешь надежно и спокойно любима всю жизнь, и при этом будет все, что только можно придумать прекрасного, интересного, необычайного, и ни при каких условиях ты не будешь брошена – даже если сама из самолюбия, противоречия, злости сделаешь все, чтоб – наперекор себе же – остаться одна: не останешься, тебя всегда сумеют понять, принять, примирить, сделать так хорошо и оставить с собой, как в глубине души ты сама больше всего хочешь.
Я научился понимать, правда? А это единственное, что у меня осталось, главное мое занятие, это вся моя жизнь: помнить, знать, понимать. И это – огромная, огромная, неохватная жизнь! уверяю тебя…
В полях под снегом и дождем, мой милый друг, мой верный друг, тебя укрыл бы я плащом от зимних вьюг, от зимних вьюг, и если б дали мне в удел весь шар земной, весь шар земной, с каким бы счастьем я владел тобой одной, тобой одной… вельветовые джинсы, латунный подсвечник, водка от ночного таксиста, гитара, оленья шкура, рукопись и беломор… Письма пишут разные, слезные, болезные, иногда прекрасные, чаще бесполезные, в письмах все не скажется, и не все услышится, в письмах все нам кажется, что не так напишется.
Мы были очень похожи. Мы были молоды, красивы, самолюбивы, любимы многими, жадны до жизни и веселья, мы мечтали о морях-океанах, собирались прямиком на Гаваи, в пампасы… мэм-сагиб.
«Между нами всегда оставался ну самый последний миллиметр?» – сказала ты. Через много лет я ответил: «Он оставался внутри тебя». Его ты так никогда в жизни и не преодолела, не бросилась в омут очертя голову, не отдала себя всю безоглядно и без остатка, и поэтому не обрела взамен и одновременно все, совсем все, что тебе так надо было, без чего ты так никогда и не стала счастлива.
Теперь этот миллиметр растянулся в неведомые тысячи километров, в другое измерение. И твой голос, низкий, нежный, грудной: «Здравствуй, заяц. Ну, как живешь?»
Живу.
Твои попытки журналистики, литературы, кино – какая ерунда… Но я так любил, так трясся, так видел в тебе только все самое лучшее, что подыгрывал тебе, подлаживался, льстил – и удивительно, в этом было больше правды, и мы оба, как всегда, точно чувствовали меру правды и фальши в моих словах, и в твоих тоже.
Ах, как просто: тебя устраивала твоя жизнь. Ты сказала честно. Так хотела: и приключения, и надежный базовый аэродром, и свобода маневра, и романтическая любовь с разлукой…
О черт, но ведь главное, на что я купился, главное, что было мне дороже всего в тебе – потрясающая чуткость, отзывчивость, чистота тона: на каждое мое движение, каждое слово, каждый жест – ты поступала именно так, как было истинно, как я хотел больше всего, мечтал. До тебя – я полагал, что чувство никогда не может быть полностью взаимно. И вдруг оказалось – может… В резонанс, в такт, в один стук сердца.
Все в тебе – ерунда по сравнению с главным, потрясающим, данным от Бога: ты женщина, каких почти не бывает. Ты рядом – уже свет праздника, радости, любви, счастья. Взглядом, улыбкой, жестом, интонацией, беглым поступком – ты дарила мужчине полное ощущение того, что он – желанен, значителен, интересен, достоен, что он – тебе и всем! – единственный такой, мужественный, сильный, красивый, замечательный. Это не было сознательным воздействием – это шло от твоей сущности, от жадного и радостного приятия жизни, веры в нее, и эту радость и веру ты естественно, как дыхание, разделяла с тем, кого встречала.
Но я – не первый встречный, верно, малыш? Ты меня помнишь? Тоска тебя грызет?
И я раскрылся весь – в изумлении приходящего счастья, которое возможно лишь единожды. И ты испугалась – порабощения собственным чувством. «Я не позволяла себе чувствовать даже тысячную часть того, что чувствовала на самом деле, чего хотела…»
И стала всаживать в меня крючья. Ты очень боялась раскрыться полностью – чтоб не смогли сделать тебе больно. А я был счастлив немыслимому для меня порабощению своим чувством. Вот где произошла нескладушка. И боялся, не мог, не хотел делать больно; мне необходимо было – оберегать тебя, а не бороться.
Это я говорил тебе, а всего все равно не скажешь, и все слова столько раз употреблялись в жизни, и что тут скажешь нового, и какой в этом смысл, нет в этом смысла, кроме одного, кроме одного: я говорю – и я с тобой, милая моя, родная, любимая, единственная моя, свет мой, и я вижу тебя, слышу тебя, чувствую тебя, счастлив с тобой, как никогда и ни с кем в жизни. Не было у меня никого ближе тебя.
Тебе было хорошо со мной? Я тебе нравился? Я тебя устраивал?
Малыш, чуча-муча, пегий ослик, чуть-чуть ты смалодушничала, чуть-чуть, и это тот последний дюйм, который решает все.
Я никогда не отделаюсь от истины, что мы были созданы друг для друга. Ты не была самой красивой, или самой умной, или самой доброй – я видел тебя глазами ясно, я не идеализировал: ты была по мне, и каждый взгляд, вздох, движение твои – были навстречу, как в зеркале.
Я видел тебя – и прочие переставали существовать, отделялись стеклянной стеной: чужие, отдельные, другие.
Я видел тебя – и был лучше, чем без тебя: был храбрее, сильнее, умнее… нет, это чушь: добрее, тоньше, благороднее… да и это не главное: я был значительнее, крупнее, чем без тебя.
Из беззащитности, ранимости спохватывалась ты казаться стервой – и вдруг поступала согласно этой претензии, а под блеском глаз дрожала робость, потому что суть была доброй и хорошей, и ты боялась быть такой, чтоб не проиграть в жизни, чтоб не выглядеть слабой. А я настолько знал свою силу, что не боялся поступать как слабый, и в результате ты поступала как сильная, а я как слабый, хотя на деле было наоборот, и на деле получилось наоборот… Господи, милая, как я помню все…
Все кончается, жизнь на закат, финиш отмерен. Не было у меня дня без тебя. Давай напоследок, как тогда, мизинцем к руке, ага.
Твой – Я.