– Девочка хорошая, но надоела.

– На вид она недотрога.

– Черти в тихом омуте.

– Это пикантно. И долго ты ее приручал?

– Три вечера.

– Совсем ручная?

– Абсолютно. Исполнение всех фантазий.

– Ты пресыщен, если собираешься ее бросить.

– Пока не хочется расставаться с ней вообще. Так, иногда…

– Уступи мне!

– Прошу. Сколько дашь? (Смешок.)

Первый голос из-за тонкой двери ванной принадлежал Игорю, другой – его приятелю Алексею. В руках Вали покосился поднос с грязной посудой, который она несла на кухню: звякнули вилки и ножи. Этот вечер, проведенный вместе по инерции, был явно лишним. Инерция уже разносила их.

Фанфаронство – признак бессилия, но оскорбленная девушка мало способна к логическому анализу. Не было желания вышибить тонкую дверь, увидеть лицо и плюнуть в него; не было даже омерзения. Лишь легкая спокойная пустота там, в груди, где раньше что-то было.

– То-то он, поди, удивляется, куда пропала несуществующая дочь академика Петрищева, – засмеялся Джахадзе.

– Каждому свое, – безжалостно сказал Звягин, разворачивая газету.

– Слушайте! – возвестил Гриша, не отрываясь от зачитанной книжки. – Прямо к месту: «Женщину теряешь так же, как теряешь свой батальон: из-за ошибки в расчетах, приказа, который невыполним, и немыслимо тяжелых условий. И еще – из-за своего скотства». А?

– Это еще что за любовник-милитарист? – удивился Звягин.

– Эрнест Хемингуэй. «За рекой, в тени деревьев».

– Настоящий мужчина не допустит скотства, – поднял палец Джахадзе.