есмотря на позднюю пору, когда в сосновом бору темень сгущается так, что протяни руку и не увидишь своих пальцев и, кажется, все должно спать, начинают терпко благоухать хвоей деревья. Кто-то любит этот запах, а у кого-то - воротит с души!

Якушка, или Якутка - так зовут смолокуры тщедушного мальчонку, - привык к этому запаху и привык к дыму, поэтому отец взял сына и в этот сезон с собой в лес, чтобы палить для взрослых костры.

Больше ничего, как зажигать огонь и поддерживать его, ему не доверяли; правда, с помощью брата, который был чуть постарше, Якутка разливал готовую смолу по глиняным горшкам и запечатывал их деревянными крышками.

Сидит малец, охраняет ночной покой смолокуров, пихает в красную пасть костра древесные чурки или подбрасывает хворост; когда валит дым, комарье с испугом взмывает вверх, - радуется мальчуган. Он любит сосновый лес, он видел его с малых лет, ибо лес тесно примыкает к их небольшой деревушке недалеко от холмистого места Хотьково. В голове Якутки давно родилась мечта - пожить одному среди диких деревьев; но если, к примеру, братану Егору они действительно кажутся дикими и неживыми, Якутка знает, что они не такие: если прислушаться к шелесту листвы, то представятся они говорящими друг с другом… И что интересно, к телу Якутки не приникает ни один комар, чтоб попить кровушку. А на Егора нападает комарье, будто роем пчелы, когда их потревожишь в дупле. Прилипает к брату и разная лесная муха, словно он медом намазан.

Хорошо на душе у Якутки: любит он ночное время, треск костра, дружный храп смолокуров, доносящийся из полотняной палатки.

Вспомнил Якутка, что в тобольчике лежит пучок свежего лука и несколько морковок. На заветной полянке, одному ему известной, он успевает за сезон смолокуренья вырастить лук и морковку; гордится тем, что его зовут, на полном серьезе, «земледелец». Потянулся за тобольчиком, но услышал утробное урчание и увидел, как заграбастала тобольчик чья-то когтистая мохнатая лапа. А над самим Якуткой наклонилась огромная, как чан, голова…

- Пе-е-е-ест[1]! - заорал малец.

Из палатки выскочили смолокуры, на лицо черные, впору самому медведю испугаться. Но зверь стоял недвижимо и теребил в лапах тобольчик. Из его пасти текла длинная слюна. Как медведь так мог проголодаться в лесу - было непонятно.

- Да не пест это вовсе, а пестун! - сказал кто-то. Но другой, недолго думая, в нос зверю сунул горящую головешку.

Медведь взревел от боли, упал на четыре лапы, и тут все узрели белый клок шерсти на его загривке.

- Приметный, зараза! Пестун скрылся в кустах.

Зверь не предполагал, что так враждебно его встретят смолокуры, ведь всего-то хотел взять что-то из тобольчика. А ему - горящей головешкой в морду!

Совсем отощал пестун, потому что случилась с ним немочь. Не надо было есть брошенной у дороги конины, - показалась свежей, думал, волки недавно лошадь задрали. Но с этого момента проникла во все медвежьи члены слабость, не то чтобы напасть на кого-то - сам еле ноги передвигал. От голода шерсть на загривке свалялась, глаза начали слезиться. Если удавалось встретить малинник, то звериной радости предела не было, а за медом лезть на дуплистые деревья - такое теперь и в голову не приходило.

Медведь понюхал воздух, оттуда, от самой маковки горы, тянуло не костровым, а избяным дымом. Превозмогая боль и слабость, тихонько побрел в ту сторону.

На горной вершине, окруженной лесом, стоял шалаш, сложенный из ветвей, и из отверстия, проделанного сбоку, шел дым. Кто-то варил поздний ужин. Рядом с шалашом рубленная из бревен вознесла купол с крестом небольшая церквушка, а чуть поодаль стояли две похожие на сарайчики келейки.

Если бы медведь умел соображать, он понял бы сразу, что тут ему помогут, так как здесь нашли приют отшельники. Два брата - Варфоломей и Стефан. Первый скоро получит при пострижении в иноки имя Сергий, а по месту, выбранному для поселения недалеко от Радонежа, где он родился, его станут звать Радонежским. Великим будет на Руси это имя!

Вот на кого набрел раненый пестун.

- Эй, Стефан, смотри, зверь к нам пришел… И смирнехонек! - воскликнул Варфоломей.

- Да он ранен, браток.

- И вправду, морда опалена, будто он в костер башку свою сунул… Надо зверю помочь. Грей воду, а я пойду овечьи ножницы искать.

Зверь сразу почувствовал, что попал к хорошим людям. Еще более присмирел и полностью отдался на их волю.

Возле носа братья остригли шерсть, приложили к ранам пахучие прохладные мази, сделанные из собранных Варфоломеем лечебных трав.

Собиранием их он увлекся, будучи еще пастушком. Примерно в то время встретил на лугу черноризца, саном пресвитера, который читал молитву. Старец спросил:

- Никак что-то хочешь сказать, чадо?

- Стадо пасу, а больше всего хочу учиться. Только грамота мне поддается плохо…

Черноризец отломил тремя пальцами кусочек белого хлеба и произнес:

- Возьми и съешь. Это знамение благодати Божьей… С сего дня дарует тебе Господь хорошее знание грамоты и знание большее, чем у братьев и сверстников твоих.

И случилось удивительное: отрок Варфоломей начал стройно петь псалмы и хорошо разуметь грамоту. Но родители его, Кирилл и Мария, зная, как туго давалась она младшему сыну, этому не удивились, узнав о благословении старца, который потом зашел в их дом. На прощание старец сказал им еще такие слова:

- Сын ваш будет родоначальником обители Святой Троицы и многих приведет вослед за собой к пониманию Божиих заповедей и истинного смысла жизни.

Далее постигая святое писание, Варфоломей стал поститься строгим постом и воздерживаться: в среду и пятницу ничего не ел, в прочие дни питался хлебом и водой, по ночам часто бодрствовал и молился.

Кирилл был ростовский боярин, но после страшного нашествия на Ростов Великий монгольской рати, разорившись, перебрался в Радонеж, что находился в московском княжестве. Сыновья Стефан и Петр здесь женились и отделились. Престарелые Кирилл и Мария жили теперь бедно, кому-то надо было их кормить, и Варфоломей продолжал пребывать с ними. Только потом, когда родители ушли в Хотьковский монастырь, который находился в трех верстах от Радонежа, и умерли там, Варфоломей почувствовал себя свободным в осуществлении своей цели - стать иноком.

Брат его Стефан к тому времени тоже стал монахом в том же Хотькове, так как жена его преставилась. Варфоломей уговорил брата уйти в лес, чтобы там поставить церковь.

Не вся земля тогда принадлежала «частным лицам». Если собиралось несколько пустынников, хоть бы всего двое, и думали ставить церковь, прочно осесть, то спрашивали благословения у местного святителя. Освящали церковь, и обитель возникала.

Когда пришел к братьям раненый пестун, церковь во имя Святой Троицы уже освятили. Это повелел таинственный старец, явившийся уже не Варфоломею, а сидевшему под дубом Стефану.

(Так дело их жизни приняло покровительство Триединства, но далее мы увидим, что Сергий сделался ревностным почитателем Богоматери; в пустынях Радонежа не Пречистая и не Христос, а Троица вела святого.)

Медведя вылечили, и он остался жить на Маковце, так братья назвали место своего поселения. Став совсем ручным, зверь помогал свалить какое-нибудь дерево и унести его. Зимой Стефан смастерил специальные сани и возил на нем дрова.

Братья продолжали жить на Маковце. Но вместе жизнь у них не заладилась. Стефан оказался послабее Варфоломея духом и телом. Его мучило житье в глухом мрачном лесу. В монахи он подался под влиянием смерти жены, а не по убеждению и вере, как младший брат. Наконец, не выдержав более, он ушел в Москву, в Богоявленский монастырь, где жилось полегче.

Варфоломей же в полном одиночестве продолжал полуночный[2] свой подвиг.

В летописи есть упоминание, что иногда Варфоломей «на обедню призываша некого чужого попа суща саном или игумена старца, и веляша творити литургию». Этим попом был игумен - старец Митрофан, который проживал недалеко от пустыни. Однажды отшельник попросил игумена Митрофана о пострижении.

7 (20) октября, когда православная церковь празднует память святых мучеников Сергия и Вакха, старец постриг Варфоломея и дал ему имя первого святого, под которым Варфоломей и вошел в русскую историю.

Он был первым иноком, постриженным в церкви, построенной им самим, и в пустыни, также им самим основанной.

И он был первым во всем, ибо положил начало подвигам; всем другим монахам, которые потом здесь поселились, он служил живым примером.

«Как некий орел, - говорит о нем Епифаний, написавший «Житие Сергия Радонежского», - легкие крылья подняв, как будто по воздуху на высоту взлетает, - так и этот Преподобный оставил мир и все мирское…»

«Ему можно было дать чуть больше двадцати лет по внешнему виду, - говорит далее Епифаний, - но более ста лет по остроте разума…»

Слава о Сергии пошла гулять по Руси, и к нему стали приходить люди - кто за благословением, а кто просто послушать мудрого совета…

Но являлись и другие люди, которые просили взять их к себе, спасаться вместе. Сергий отговаривал их, указывал на трудности отшельнической жизни - жив еще был для него пример брата. Но все же шел навстречу. И принял уже немолодого с верховьев реки Дубны Василия Сухого и дьякона Онисима и его сына Елисея, затем Сильверста Обнорского, Мефодия Пешношского, Андроника, Авраамия, Савву Сторожевского, Афанасия Высоцкого. Позднее почти все эти ученики Сергия заложили свои обители: Афанасий учредил Высоцкий монастырь в Серпухове, пред просторами и голубыми далями Оки, - удельном княжестве Владимира Андреевича Серпуховского, прозванного в народе Храбрым. А на круче Москвы-реки в Звенигороде Савва Сторожевский создал монастырь Рождества Богородицы; «тихий и кроткий» Андроник заложил монастырь на Яузе. Мефодий Пешношский - за рекой Яхромой, таскал для постройки начальной церкви на себе бревна через реку, помня, как Сергий строил свою обитель.

Выше мы говорили о силе примера. Пока Преподобный жил один, он не испытывал нужды в воде, пользуясь небольшим родничком, что выбивался верстах в четырех от Маковца. Что это не так близко, и в голову не приходило Сергию. Но некоторые из пришедших сюда жить возроптали: мол, далеко ходить… Тогда Преподобный позвал одного из иноков, и они чуть отошли от обители. Найдя дождевую лужу, Сергий стал над ней на молитву. Он молился, чтобы Господь ниспослал им воду. Осенил крестным знамением место, на котором стоял, и оттуда забил родник, да так сильно, что вскоре превратился в ручей, а затем и в реку. Иноки хотели назвать её Сергиевой, но Преподобный запретил им называть так. Позже эта река получила название Кончуры, а забивший родник по молитве Сергиевой стали звать Пятницким, так как забил он в пятницу, обратившись в колодезь, дошедший до наших дней. Его можно лицизреть и сейчас, оказавшись у стен Троице-Сергиевой Лавры…

В пятидесятых годах XIV столетия к Сергию пришел архимандрит Симон из Смоленской земли, прослышав о его святой жизни, пророчествах и творимых им чудесах. Симон в миру был богат и принес с собой значительные средства. Это позволило поставить на Маковце более обширную церковь в честь Святой Троицы.

С тех пор быстро стало расти число послушников. Кельи уже ставились не в беспорядке, как ранее, а по определенному плану; деятельность Сергия ширилась - был введен богослужебный устав Федора Студита, тот же, что некогда и в Киево-Печерской Лавре[3].

Лавра - слово греческое, значит улочка, тесная улица, переулок или вообще уединенное место. Лаврами у греков называли монастыри, где каждый монах жил отдельно в келий, отделенный от других некоторым пространством, сходясь с братиями в субботу и воскресенье на богослужение.

Заслуга прп. Сергия как деятеля состоит еще и в том, что он окончательно и бесповоротно утвердил на примере своей обители в монастырях Руси «общежитие», в отличие от греческого «особножития». Все бедны одинаково, и все равны.

В это время Сергий посещает вернувшегося из Константинополя святителя Алексия, где последнего посвятили по смерти Феогноста в митрополиты. Сразу почувствовав духовное родство, Алексий и Сергий становятся на всю жизнь друзьями. Потом они не раз говорили, что дело Троицкой лавры - дело общерусское, мессианское. Обитель-родоначальница должна » служить примером жития для всего русского монашества.

Летопись упоминает о первом видении Преподобного, связанном именно с устройством жизни русской лавры.

Однажды поздно вечером, творя на коленях молитву в своей келий, Преподобный услышал, как кто-то позвал его:

- Сергий!

Он отворил окно и увидел, как дивный свет льется с неба и на нем порхают дотоле неизвестные Сергию птицы, до того прекрасные, что и словами описать невозможно. И тот же голос, который позвал его, сказал:

- Ты как надо печешься о своих духовных детях. Господь принял твои молитвы.

А птицы во множестве летают и сладостно поют. Голос продолжил:

- Ты правильно обустроил свою обитель, поэтому умножится стадо учеников твоих, и после тебя оно не оскудеет.

Преподобный позвал Симона, жившего в соседней келий, но смоленский инок застал лишь конец видения - часть небесного света.

Это видение еще раз укрепило веру Сергия в правильности основ его монастыря.

Все способные к труду должны были трудиться. Раньше шли к Сергию как к духовнику, на исповедь, за наставлением. Теперь он отвечал за быт монастыря.

Игумен сам, крепко подпоясавшись, до позднего вечера пилил, тесал, ставил столбы, копался в огороде, месил хлебы в пекарне, строил кельи. Нередко, забрав с собой медведя, уходил в лес. Там выросший во взрослого песта ручной медведь доставал из дупел мед.

Подался к Сергию земледелец Якутка. Но ему непременно надо было видеть самого игумена Сергия, чтобы принять окончательное решение - поселиться. Ему говорили, что то место на Маковце заселено пустынниками, что там есть целый ряд келий и новая церковь, но он медлил, пока наконец крупно не рассорился с родителями и братом Егором.

Думал Якутка, который превратился за прошедшие годы из мальца в крепкого мужчину, что увидит Сергия в образе строгого начальника и величественного пророка. Подошедши к монастырской деревянной ограде, он стал спрашивать братию, как бы повидать игумена? А Преподобный в это время в огороде копал заступом землю.

- Подожди, пока он выйдет, - отвечали монахи. Якутка приник глазом к отверстию ограды, видит старца в заплатанной одежде над грядкой. Он не поверил, что это прославленный игумен. Рассердился на братию:

- У меня просьба есть до отца Сергия, а вы мне указываете на какого-то нищего…

- Он и есть тот человек, который тебе нужен, - ответили иноки.

Якутка упорствовал:

- Я не дожил еще до такого безумия, чтобы счесть убогого старца за знаменитого Сергия Радонежского.

- Гнать его, да и только! - воскликнул Василий Сухой, погрозив невежливому гостю здоровенным посохом.

Здесь почувствовал Якутка, что кто-то трется о его ногу и урчит. Обернулся и узрел… медведя. Но Якутка был не робкого десятка, да и увидел, что медведь-то ручной… Пригляделся к его белому пятну на загривке и воскликнул:

- А-а, приметный!.. Это никак тот топтыга, что у меня из тобольчика лук и морковку хотел украсть.

- Этот медведь у нас незнамо с какого времени живет, а ты и на него тоже поклеп возводишь! Уходи! - взъярился Сухой.

- Погодите, братия, успокойтесь, - вышел из-за ограды Сергий. Он поклонился Якутке и повел его в трапезную. Тот высказал свою печаль: не пришлось, мол, увидеть игумена, а хотел попроситься к нему на поселение.

- Не скорби, брате, - утешил Преподобный. - Бог так милостив к месту сему, что никто не уходит отсюда печальным. И тебе скоро все откроется и решится твой вопрос. Потерпи малость.

Сергий знал, что к нему в обитель должны вот-вот приехать московский князь Дмитрий Иванович и его двоюродный брат Владимир Серпуховской. Хоть и мальцы они еще, но и у них до игумена Троицкой обители тоже было свое дело… Им тоже нужно было повидаться с Преподобным.

Вот уж шестой год пошел, как умер отец Дмитрия и родной дядя Владимира великий князь Иван Красный[4]. Правда, всего пять лет правил он Русью после смерти от чумы Симеона Гордого, но даже за столь малое время русичи почувствовали отдохновение от всяких внутренних раздоров: Иван Иванович не заносился перед удельными князьями, простил Новгороду смуту. Оттого и прозвали его Красным… Да и с Ордой наладил отношения: исправно платил дань, и русичам сильно не досаждали алчные баскаки - сборщики налогов, даже своего малолетнего сына Дмитрия отправил заложником в Джучиев улус, тем самым еще раз подчеркивая свою полную зависимость от великого каана, как называли хана Золотой Орды Джанибека.

К тому же, от последствия мора, который охватил страны Европы, Поволжье, Крым, Русь и даже Китай, ослепла Тайдула - мать Джанибека. Мтрополит Алексий вызывался творить за неё молитвы, и зрение к Тайдуле вернулось… И ханша упросила сына облегчить тяжесть дани для русичей.

Иван Красный и в своем посмертном завещании, во избежание всяких раздоров между князьями - Дмитрием, который по старшинству рода наследовал московский стол, его родным братом Иваном и двоюродным Владимиром - город Москву со всеми землями, занятыми под укреплениями, а также жилье, хозяйственные постройки, огороды, сады, луга, боры, ближние и дальние логовища и всевозможные таможенные и местные сборы и пошлины разделил на три равные части.

Разделил он между ними и само княжество московское: Дмитрию как старшему завещалось по обычаю два важнейших после Москвы города - Коломна и Можайск с окрестными волостями, селами и деревнями, а Владимиру - прежний родовой удел с волостным городом Серпуховом, важным стратегическим пунктом на самых южных рубежах московского княжества, в месте слияния Оки с Нарой, да еще Радонеж с окрестностями в придачу был племяннику даден.

Дмитрию Иван Красный оставлял нагрудный крест с изображением святого мученика Александра и еще один крест, окованный золотом, большую золотую цепь с золотым же крестом, иконку золотую, золотой пояс с крюком и саблю золотую. Не обидел отец и младшего. Подумал о той поре, когда придет время Дмитрию и Ивану жениться, - пожаловал им на этот случай по золотой цепи и золотому поясу, украшенному драгоценными каменьями. Такие пояса все русские князья-отцы заготавливали для своих детей. С золотым же поясом Дмитрия (запомним сие) будет связано в дальнейшем одно трагическое событие…

Не без некоторых трудностей, но Дмитрий после смерти отца стал московским и владимирским князем, и все бы ничего, но между ним и Владимиром нет-нет да и случались размолвки.

Владимир, живя постоянно в Москве, волей обстоятельств участвовал во всех делах княжества - уже с малолетства он ходил в походы по обузданию князей суздальских, претендовавших на великокняжеский стол, и князей галицких. А Дмитрий лишь один раз в двенадцатилетнем возрасте побывал с воинской ратью во Владимире, но там битвы никакой не произошло, так как «возмутитель спокойствия» Дмитрий Константинович, завидя многочисленное московское воинство, «бежа в Суздаль», как говорят летописи.

Летописи донесли до нас и такие прекрасные в своей простоте и мудрости слова Андрея Константиновича, сказанные зарвавшемуся своему родному брату Дмитрию: «Брате милый, не рек ли ти, яко не добро татаром верити и на чужая наскакати? И се не послушал еси глагола моего и стряс все свое, а не нашел ничего. Тако бо, брате, давно речено: исча чужого, о своем восплачет».

Но победители проявили великодушие, не тронули Дмитрия, Константина, затворившегося в своей «отчине и дедине», а в Успенском соборе во Владимире обрядили Дмитрия московского на новую власть - на власть князя владимирского.

Сильно завидовал Дмитрий Владимиру, когда тот гарцевал перед воинством в боевом серебряном шлеме под шелест стягов и знамен, собираясь в очередной поход, сам хотел оказаться на месте двоюродного брата, но его всякий раз увещевали бояре и сам митрополит Алексий.

Но сердце великого князя также тянулось и к лесному затворнику, пророку и провидцу Сергию Радонежскому. Дмитрий захотел непременно поехать и узнать, как ему далее жить и править. И поехали они с Владимиром Серпуховским в лесные дебри Радонежа.

Митрополит Алексий заблаговременно уговорил игумена Троицкой обители принять князей, вот и ждал именитых гостей Сергий, потому и сказал Якутке подождать малость…

А на другой день Якутка увидел, как тревожно закрутил своей кудлатой башкой медведь, даже злобно ощерил зубы, чуя приближение лошадей, - медведь ручной, но все равно зверь…

На поляне возле ограды обители появился конный разъезд, в богатых княжеских одеждах выделялись два отрока - Дмитрий и Владимир. Как увидел их Якутка, пал ничком на землю, а потом поднял потихоньку голову и своим глазам не поверил: два князя, спрыгнув с лошадей, подошли к тому нищему старцу, которого Якутка видел в огороде, низко-низко ему поклонились:

- Мир тебе, игумен Сергий.

- Мир и вам, князья московские.

Только тут Якутка убедился, что старец в огороде и есть сам прославленный игумен.

Потом Якутке, когда братия приняла его к себе в обитель, стали известны слова Сергия, сказанные князьям:

- Тебе, княже Владмир, на роду написано воинские полки водить, а тебе, великий князь Дмитрий, рядить землю русскую… И не спорьте более между собою. И еще знай, Дмитрий Иванович: тебе следует не сражения выигрывать, а великие битвы…

Отъезжая на Москву, князья снова низко поклонились игумену. Отчего-то радостно было на душе Якутки, и даже медведь притих, не скалил более на лошадей зубы.

В обители все пошло своим чередом; только Якутка не проявил интереса к земледелию, и Сергий назначил его рассыльным. Теперь не раз видели Якутку, верхом на медведе развозившим по вновь созданным обителям учениками Сергия различные его письменные и устные послания.

Но вот однажды поехал Якутка в обитель Параскевы Пятницы и пропал вместе со зверем. Ждала, ждала братия, что они объявятся на Маковце, да так и не дождалась…