Шумно пирует Болеслав, что ни день, то пьяное разгулье. А тут ещё свадьба подоспела…
На княжьем дворе, где некогда, при великом князе Владимире, выставлялись столы для ближней боярской дружины и пел речистый Боян, кричала и бахвалилась шляхта.
По праву победителя и по уговору со Святополком взял король в жены Владимирову дочь Предславу. Не хотела добром, забрал силой. И Червень, и Перемышль с ближними сёлами тоже ему, Болеславу, отошли…
Пьяно похваляется шляхетское рыцарство, звенит серебряными кубками. С утра и допоздна не поднимаются из-за столов…
День хоть и пасмурный, но не дождливый. К вечеру проглянуло солнце, осветило княжеский терем на холме, заиграло в слюдяных разноцветных оконцах хором, на дорогой посуде, уставленной на столах. Пенится янтарный мёд и розовое вино в ендовах, полным-полно на блюдах снеди. Святополк всё выставил для тестя, благодарит, что посадил князем в Киеве…
Грустно Предславе. Похудела и подурнела она. Предслава жалеет, что не покинула Киев вместе с Ярославом. Звал он её. Но разве думала княжна, что коварство Святополка падёт и на неё…
Локоть Болеслава упирается Предславе в бок. Она пробует отодвинуться, но с другой стороны ненавистный Святополк. Он то и дело покрикивает на отроков, рушником вытирает вспотевший лоб. Отроки волокут из глубоких подвалов липовые, замшелые от долгого хранения бочки, мечут на столы яства. Болеслав громко смеётся, и его большой живот колышется, толкает стол. Стол качается, и вино из кубков плещется на белую льняную скатерть.
Шляхта гомонит, выкрикивает здравицы в честь короля, ест и пьёт без меры. Под столами собаки грызут кости, ворчат.
Поодаль от Святополка уселись бояре: Путша с Горясером да Тальц с Еловитом. Меж ними воевода Блуд бородой в стол уткнулся, зевает. Скучно воеводе, не понимает, о чём ляхи говорят. Хмель ударил в голову Блуду, вскочил, стукнул кулаком о стол:
- Эй, шляхетское рыцарство, и вы, бояре, выпьем за князя Святополка!
Бояре поднялись, а Блуд через стол ухватил шляхтича за грудь, заорал:
- А ты почто не поднимаешь, князя не чтишь?
И полез в драку. Воеводу и шляхтича разняли. Блуда из-за стола вывели, уложили в гриднице на лавку. Болеслав Святополку недовольство высказал:
- Старость воеводе разум затмила…
Расходились со свадьбы за полночь. Луна в тучах и темень. Давно спит Киев, лишь псы в подворотнях надрываются да караульные в боярских дворах голоса подают. Тальц с Еловитом покачиваются в обнимку, руками за заборы цепляются. Боярам нет печали, и совесть не терзает их, что вместе со Святополком привели на Русь ляхов, а те города Червень и Перемышль забрали. У Тальца с Еловитом в тех краях нет земель, у них деревни под Киевом.
Тальц с Еловитом хоть и хмельные, а дорогой со свадьбы речь вели о том, сколько кому земли Святополк даст да какие деревни им достанутся, и не заметили, как из-за угла шагнул кто-то, поднял топор и опустил на головы сначала Тальцу, потом Еловиту, проговорив:
- Изменщики, псы смердящие…
Зажился Ивашка в Киеве. В чужом городе день за год кажется. Сам себя корит, зачем ряду с Вышатой держал! Ему бы в Новгороде остаться, ан нет, уломал купец, с собой в Киев позвал. По ряде с Вышатой Ивашка обязан, в Киеве перезимовав, по теплу отправиться с гостевым караваном в Корсунь и Тмуторокань. Соблазнил купец кормчего рассказами о тех городах…
К германскому императору сплавали они попусту. Ярослава повстречали уже на Днепре, когда тот плыл в Новгород. Сошлись ладья с ладьёй на реке, гридни крючьями за борта сцепились, ждали, пока Вышата на княжескую ладью перейдёт, письмо Ярославу отдаст. Ивашка слышал, как, прочитав ответ германского императора, князь сказал: «Иного не ждал…»
Замедлив на площади шаг, кормчий в который раз посмотрел на четвёрку медных коней, вздыбившихся на каменном постаменте, сделанном в виде ворот. Этих коней, как и статуи, стоящие на мраморных колоннах, вывез князь Владимир, когда взял Корсунь. Взгляд Ивашки скользнул по каменному златоверхому княжескому терему и архиерейским палатам.
Ивашка сравнил Киев с Новгородом. У них много общего, но то, чем красны города на Руси, того не увидишь у иноземцев. В этом Ивашка убедился воочию.
На Руси хоромы и избы по дереву резьбой разукрашены. Тут тебе и тонкое кружевьё, и рушники, и подвески, и серьги замысловатые, и райские птицы, и иное диковинное зверье, балясины и крылечки, башенки и крытые переходы, всем веселит сердце русский город…
Но с приходом ляхов тревожно стало в Киеве. Шляхта по избам и клетям воровство чинит, торговых гостей грабит, баб и девок насильничает, в ближних сёлах и деревнях житницы выгребли.
Киевский люд на иноземцев злобствует, князя Святополка и его бояр поносит. Ночами шляхтичей убивали, в Вышгороде усадьбу боярина Путши сожгли; на торгу днём семерых рыцарей топорами зарубили…
Миновав площадь, Ивашка Подолом спустился к переправе:
Любил он приходить сюда к старому перевозчику Чудину, смотреть на широкую, спокойную реку и слушать рассказы старика.
Ивашка издали увидел Чудина. Перевозчик сидел на выброшенной водой коряге, и ветер теребил его белые, что пух, волосы. Редкая, такая же белая борода лопатой лежала на груди. Заметив кормчего, Чудин кивнул, сказал обрадованно:
- Садись, пока народ не повалил, обедать будем. А то скоро с торга ворочаться начнут, тогда не до еды.
И принялся развязывать котомку. Тут с пригорка, придерживая лошадей, начали спускаться одна за другой телеги. Следом толпой шагали к перевозу смерды. Чудин встал, сказал с досадой:
- Вот и поели.
За спиной Ивашки заскрипели на песке шаги. Кормчий оглянулся и увидел двух шляхтичей в броне, шлемах. Они остановились. Один дюжий, усатый, проговорил что-то по-своему и сгрёб с земли дедову котомку. Ивашка опомниться не успел, как Чудин схватил валявшееся весло, ударил шляхтича по шлему. Глухо отозвалось железо, хрястнуло и переломилось весло. Шляхтич, покачиваясь, осел на песок. Второй рыцарь отскочил в сторону, закричал и, обнажив меч, кинулся на старика.
Изогнувшись, Ивашка прыгнул на шляхтича, но тот увернулся.
Блеснула сталь меча, и Ивашка почувствовал, как острая жгучая боль перехватила дыхание. Последнее, что увидел он, были смерды. С деревянными вилами-двузубцами они бежали к ним на помощь…
Трупы врагов смерды столкнули в воду, а старого Чудина и кормчего Ивашку похоронили тут же, на перевозе.
Холодный северный ветер бил в лицо, шелестел засохшей листвой, голил деревья. Ветер протяжно и тонко свистел под стрехой, гонял облака по унылому серому небу.
Низко надвинув бархатную, отороченную соболем шапку, Болеслав кутается в чёрный, подбитый мехом плащ, ждёт, пока выведут коня. В стороне рыцари, королевская стража, уже гарцевали верхом, негромко переговаривались. У колодца гридни умывались гурьбой, лили друг другу на оголённые спины студёную воду из бадьи, пофыркивали.
Болеслав хмурится. Вчера воевода Казимир рассказывал, что какой-то русский лучник пустил в него стрелу. Она пролетела в одном локте от воеводы. Болеслав подумал: «Надо велеть Казимиру, чтоб готовил воинство в дорогу. Надобно домой ворочаться».
Из хором вышел Святополк в короткой шубе и мягких тёплых сапогах, переваливаясь с боку на бок, по топтался на негнущихся ногах. Болеслав сказал ему в сердцах:
Я посадил тебя на княжение, но твои холопы убивают рыцарей, а гридни не могут изловить виновных. Может, они с ними заодно?
Шляхтич подвёл коня, придержал стремя. Сердито поводив усами, Болеслав грузно умостился в седле, разобрал поводья и только после этого глянул на побледневшего Святополка.
- Ты, князь, на обратный путь выдели воинству прожитое да на каждого шляхтича по гривне серебра. А за тех, что люд твой побил, по три гривны виры положишь…
И тронул коня. Следом в беспорядке поскакали рыцари.
Земля Путше жалована ещё князем Владимиром, и на ней за Туровом да Выжгородом сёлами и деревнями живут смерды.
По устоявшемуся княжьему положению смерды, что живут на княжьей земле, платят дань князю, ежели на боярской - боярину.
В год 6526-й в великой бедности жили смерды. От Днепра до западных рубежей разорила шляхта Киевскую Русь. А от Дикого поля пронеслась печенежская орда, оставив копытный след да пепел.
Тут зима настала. Заявились к смердам княжеские и боярские тиуны, ездят с гриднями, где добром, где силой всё забирают. Платят смерды дань от дыма[107] и рала[108] мехами и кунами, зерном и мёдом, холстами и кожами, битой и живой птицей…
По первопутку боярин Путша послал в свои дальние деревни тиуна, а сам отправился в село за Вышгород.
Едет боярин, радуется. Хорошо всё обернулось. У Святополка первым другом и советником стал, в Вышгороде вместо сожжённых хором смерды-умельцы срубили новые, краше прежних.
Дорога то полем тянется, то лесом. Воздух свежий, морозный, в санях по сену медвежья полость положена. Закутался боярин в бобровую шубу, угрелся. Позади ещё сани порожние едут, а за ними, разобравшись по двое, следуют четверо гридней из молодшей дружины.
Село открылось за лесом. С десяток почерневших от времени и непогоды рубленых изб, крытых соломой, топятся по-чёрному, сараи и клети, занесённые сугробами, протоптанные тропинки к ним, пашня под снегом, над избами сизый дым столбами. Навстречу саням бежали босоногие мальчишки и девчонки. Старик на пригорке, приставив ладонь козырьком ко лбу, подслеповато всматривался в подъезжающих.
У крайней избы Путша вылез из саней, размял затёкшие ноги, сказал гридням:
- Сгоните мужиков.
Гридни спешились, привязали коней к саням, кинулись звать смердов из изб. Боярин сунулся в избу и мигом выкатился: едкий дух перехватил дыхание. На воздухе отдышался, цыкнул на шмыгавшую носами детвору.
Сошлись мужики, кто в чём. У одних на плечах латаные тулупы, иные в холщовых, длинных, до колен, рубахах, стали полукругом, топчут снег лаптями, знают, чего боярин приехал. Путша сказал хрипло:
- За нынешнее лето дань вами не отдана.
Смерды с ноги на ногу переминаются, молчат. Вышел вперёд старик, поклонился низко:
- Уволь, боярин-батюшка, нет нынче ничего, пограбили нас иноземцы. Погоди до будущего лета.
Покраснел Путша от гнева, выкрикнул:
- Добром не хотите, возьму что найду! - И повернулся к гридням: - Всё обыщите, а моё мне!
- Не забирай, болярин, не оставляй голодными, - взмолились смерды.
Старик перед Путшей на колени опустился, заговорил скорбным голосом:
- Болярин-батюшка, детишек малых пожалей. Весна голодна не с калачом придёт. В прошлую зиму тиун твой всё выгреб, от сосновой толчёнки брюхо раздуло, насилу до урожая дотянули. Нынче ты обижаешь.
Путша на старика двинулся, замахнулся посохом:
- Уйди прочь, смерд! - А потом к гридням: - Почто стали, либо не слыхали моего слова?
Кинулись дружинники к клетям, волокут на сани глиняные сосуды с зерном, берестяной туесок с мёдом, солонину, коробок с яйцами, снова ворочаются, шарят всюду. Один корову привёл, привязал к саням. Бабы и ребятишки вой подняли.
Склонился Путша к туеску с мёдом, поддел пальцем, лизнул, почмокал, потом пригрозил смердам:
- Сокрыть дань захотели? Сгоню с земли!
Молчат смерды, головы долу повесили, покашливают.
Путше надоело ругаться, велел бабе смахнуть снег с пенька, уселся, глядит, как гридни сани наполняют всякой снедью. День к вечеру, мороз крепчал. Подошёл гридин, развёл руками:
- Всё забрали.
Боярин, негодуя, головой закрутил:
- Малая дань. Покудова вторые сани не заполните, не уеду! Слышите, смерды?
Притихли бабы, потом снова заголосили. Мужики пошептались, разошлись. А дружинники из крайней избы всех выгнали, баб заставили свежей соломы наносить, ко сну готовятся.
Время к ночи подошло, гридни коней в сарай завели, сани холстом увязали, сами в избе в солому зарылись, захрапели.
Затихло село, даже собаки не лают. Лежит Путша на полатях, медвежью полость под бока, сверху шубой укрылся. Сладкий сон видится боярину, будто он в вышгородских хоромах на перине развалился, а ключница рядом стоит, приговаривает: «А не прислать к тебе девку, болярин?»
От ключницы жаром пышет, тело печёт. Пробудился Путша, в избе дымно, и огонь крышу лижет, потрескивает, гридни мечутся, кричат, дверь толкают, не поддаётся.
Соскочил боярин с полатей, смекнул: снаружи колом подпёрто. Закричал с перепугу, кинулся с гриднями в крыше дыру проделывать, солому по избе раскидывать. Понял Путша, конец настал и заплакал от злости…
Сбежались смерды на пожарище, сбились кучно, молчат, к горящей избе не подходят. С грохотом выбросив высоко к небу искры, рухнула крыша, и смолкли крики, только трещат да корёжатся брёвна.
Вздохнул старик, надел шапку.
- Не стало болярина-батюшки. Не умел избу по-нашему топить, оттого и беда приключилась.
И, повернувшись к мужикам и бабам, прикрикнул:
- Чего уставились, разбирайте с саней поклажу, прячьте понадёжней. А как заявятся тиун да княжий пристав, сказывайте, болярин-де сгорел по своему недоразумению.