Николай Владимирович Богданов Гора Крутая

…Шумит веселый народ на горе Крутой.

Кончилась школа, убрали скотину, повечеряли; старики на запечные места покарабкались, а вся молодежь кто с ледянками, кто с салазками, а иные счастливцы со скамейками на гору Крутую.

Крепко повязала Дуняшка полушалку, а бабушкины красные чулки веревочками завязала; на горе растрепаться немудрено, беспокойная эта гора.

Иван собирался тоже старательно, все привязал — и голицы и шапку ушастую, а поверх шубы красный галстук выпустил, считает себя Ванька первым пионером на селе. Как же, вот елки осенью рассаживали, кто больше всех насажал? — Он. А кто на сходе слово от пионеров говорил? — Он же.

Как тут не считать себя Ваньке первым пионером.

Так выкатили они скамейку, перевернули, заиневел ледок!

— Дай-ка водицы, — сказал Иван. Дуняша подала ему ковшик. Плеснул Иван раз-другой, и на ядреном морозце заиграла вода радугами.

— Эх, ты, гладенький! — Провел Иван рукавицей по свежему ледку.

— Эх, скамеечка самокаточка!

Эдакий ледок вывезти не шутка, сперва скамейку навозом обмажешь, разровняешь, снежку посыпешь, а уж потом водицей, и так каждое утро поливаешь. Чуть не так, чуть на один бок, и никуда скамейка не годна — заныряет.

— Гожа у Ваньки скамейка, все соседи говорят.

И гордится Иван скамейкой. По селу раскатит-раскатит.

— Сторонись — дай дороги!

Так и сейчас, поставил Иван скамейку, вытер сиденье подолом шубейки, «садись штоль», нарочно грубо сказал Дуняшке. А у Дуняшки и гляделки врозь! Прыгнула, вцепилась и от счастья слова сказать не решается.

Двинул Иван скамейку сперва тихо, у двора катыхи твердые, а как на дорогу выехали, навалился всей грудью, скакнул раза два, вскочил сам сзади, и пошла скамейка юлить по дороге.

— Эй, буржуи, — кричит Ванек встречным без скамеек, — сторонись, пролетарии едут!

— Ишь разошелся, — ворчат встречные, рюхая в снег. Как увидит Ванька впереди себя ледень иль салазки, из шкуры вылезет, а обгонит, да норовит невзначай стукнуть — хоть и легонько, а знай наших!

Дуняшка от восторга цветет маком, да нет-нет визгнет на особо страшном месте не на всю улицу, а с понятием, слегка.

— Струсила, — смеется Ванька, ему лестно.

Дуняшка захихикает и еще больше раскраснеется.

Так лихо доезжают до горы.

Шумит гора Крутая. Зимний перерыв в школе объявили.

Народу съехалось, как на ярмарку, деревня большая — два конца; поречный конец дворов шестьдесят да заречный — сорок, а гора на всех одна, толочется народ, галдит. Всяк старается первым катить, оттого задеваются, оттого и кувыркаются зря.

Ледней и салазок, скамеек всяких — целая очередь у горы, стали и Ванька с Дуняшкой в ряд. Задор у Ивана разыгрался, а тут вот жди.

— Эх, и катнет его ледянка, дальше всех, до незаезженного снега!

— Эй, вы тама, — кричит Ванька, — шевели, не задерживай.

И видит он, подныривают иные мимо череда.

— Кто там зря пущает?

— Да они сами…

— Как так то-есть сами?

— А вон глянь — гляди Парфенька опять!

Не вытерпел Иван, подскочил, цоп Парфеньку за шубу:

— Куда прешь, элемент несознательный!

— А ты чего шубу дерешь, — огрызнулся Парфенька.

— Не пущу, не рвись.

— Ну и оторви, оторви только…

— Тпру-тпру серый… стой, — поддразнивает Иван и держит Парфеньку за шубу, пока едет народ до его череда.

— Ну, Дуня, трогай! — Дуняшка пододвинула скамейку к самому краю, и сердце у нее забилось: ох, уж и страшно, ох, уж и ехать ли?

Ванька подпрыгнул, влепился сзади, ледянка провалилась, как в пропасть, поддала раз, поддала два, как крылатый конь перелетела ухабы и понеслась по ровному скату. Дух ветерком занимает…

Ух!.. — скамейка взрыла пухлый, нетронутый еще никем снег и Дуняшке залепило все глаза.

— Вон куда хватила!

— Здорово… — протирает Дуняшка глаза и видит, заехали они в самые незаезжаемые места.

— Никто кроме нас! — Иван повертывает скамейку и чертит новый круг по незатоптанному снегу.

С горы все видят, рукавами кажут — эко Иванова скамейка куда маханула!

Лезет Иван на гору, топает громче всех, а девчата, что галчата, облепили скат и орут:

— Скати Иван, Ваня скатни… меня, скатни меня!

— Поспеете, — как можно важней говорит Иван и становится в новый черед.

Дуняшка победоносно оглядывается; что, дескать, взяли, и любовь к брату, не променявшего ее ни на кого, сверкает в ее глазах. Парфенька теперь вперед не лез, а стоял сбоку смирненький и руки под полой держал…

Вот опять двинул Иван скамейку и опять забилось у Дуняшки сердце… ой, спрыгну! Но уж поздно, скамейка ринулась.

Раз, — что-то вдруг хрустнуло, и взметнулся вверх взрытый снег, ножки скамейки, дунькины красные чулки.

Иван вскочил, отряхнулся и, не понимая в чем дело, таращил глаза.

— Это Парфенька, Парфенька кинул, — галдели с горы девчата. Ванька нагнулся к скамейке, повернул дно и увидел с угла на угол прочерченную борозду, лед, снесенный напрочь… рядом на горе валялся кусок кирпича!

— Ах ты гад! — Сжал Ванька кулак, и слеза у него брызнула. Скрыл ее Ванька, чтоб не позориться, и, надвинув шапку на брови, полез обратно на гору… Сзади охала и чего-то причитала Дуняшка.

— Это что полагается камни бросать, — подошел Иван к Парфеньке и взял обидчика за ворот, — я говорю, полагается?

— Ребята, чего он лезет, — рвался Парфенька, — пущай на свой конец идут, не нужны нам заречные, это гора наша… не имеешь права! Наша гора, отчепись!

— Не тронь, не тронь, — обступили ребята Ивана и ухватили за руки…

— Отойдись все, — Иван вырвался. — А за скамейку должен ответить, признаешь, гад?!

— Катись ты… — Парфенька не договорил. Закипело у Ивана ретивое, хоть нельзя пионеру драться, забыл Иван и законы и обычаи, забыл все, кроме своей обиды, и мазнул он Парфеньку рукавицей по губам! Не так больно, как здорово…

— Бьют, — заревел Парфенька, — наших бьют!

— Кто, кто, бей заречных!

— Бей под ряд!

— Заречные, свои в кучу! — Закомандовал кто-то у заречных. Ванька увидал завсегдашнего задиралу Урвана.

— Мы вас шугнем, навсегда не пустим на свою гору!

— Не пустим, посмотрим кто кого…

— Вот она, в-от, во-от, ана-вот! — задирали кто посмелее, расходясь на две партии, насыкая кулаки.

Ну, похоже драка, и Ванька, оглядывая свою кучу, вдвое меньше поречных, и держа перед лицом рукавицу, пятился к ним, соображая, как бы лучше отбиться и не дать себя поколотить.

— А ну, заречные-запечные отчаливай, крой домой на полати, на теплые места! Наступали, насмешничая, поречные драчуны.

Девчата, везя на веревочках по нескольку салазок, ледней и решет жались поодаль, переминаясь в снегу, тоже разными кучками — заречные особо, поречные особо. Девчата помалкивали.

— Берем их штоль, берем враз! — Враждебная стенка накатилась, и раздались первые несмелые удары.

— Держись зарека, Ванька с нами! — подбадривал Урван.

Все знали Ивана за крепыша. Не хотелось Ивану драться, говорили ведь в отряде — стенку не устраивать, да показать труса не лестно, и он нехотя взял на себя команду напуганной зарекой.

— Плотней стань, плотней, што ли, — прикрикнул он на толочившихся зря своих вояк. Скоро зарека приняла воинственный и сплоченный вид.

— Вот-она, вот, вот, вот, она-вот! — Сильней заголосили зачинщики, вертясь вокруг тех и других, звонко хлопая рукавицами. Слыша шум, от села подходили взрослые и становились наблюдать драку.

Дед Проня притащился один из первых и, попыхивая сопелкой, прошамкал:

— Люблю… во каким был, — два зуба на этой горе вычикнули… вот уж которая драка, чай с тыщу тут их было… люблю, пра, ей богу! — Остальные мужики свертывали цыгарки и подзадоривали ребят:

— Эй Парфень, ты чего же, лупи их тараканью зареку!

— Где там Урван? Урван, ты чего спуску даешь, а?

— Полезь кто на Ивана Зазвонкина, он те угадает…

— Порека не зевай, Тимошку-бондаря кликни! Тимошка-а! — От села уж бежал и Тимошка-бондарь, тоже силач и всегдашний противник Ваньки.

Поречные, завидев его, набрались решимости и налетели на упористую зареку. Произошла свалка. В главном клубке дрался Иван, и там валился народ друг через друга. Края зареки закруглились и подались, но середка пошла вперед, круша направо и налево.

— Берем-берем, — кричал Парфенька, отбегая назад, держась за подбитый глаз… угадал его Иван.

— Осади их крепче! — гаркнул, подбегая, Тимошка-бондарь.

Поречные нажали и двинулись вперед. Иван запнулся и упал. Поречные полезли отчаянней. Иван остался в чужих рядах, стоя на одном колене. Лежачих не бьют. Встать на одно колено, означает, что боец «лег».

Иван оглянулся — рядом стояли человек пять, караулили, как он встанет… Притворяясь, Иван зачерпнул горсть снега и, вместо того чтобы приложить ее к лицу, кинул в ближайшего и, ринувшись, очутился в своих рядах.

— Иван, крой их, крой, — заорал Урван, бегая с одного конца свалки на другой.

Иван вломился в гущу, и отошедшая зарека опять пошла вперед… Тимошка все не вступался — он ждал, когда Иван немного упарится, тогда-то он его сшибет! Тимошка следит за Иваном и считает все кулаки, которые тому попадают.

Вот Иван хватился за глаз… Теперь пора.

— А ну решительная! А-ну порека! — Тимошка пошел прямо на Ивана.

Досадно прозеванный кулак залепил Ивану в глаз. Моргал-моргал, течет слеза, да и на! А тут еще употел — рукавица на руке распарилась, как тряпка.

Ей ударишь, а она чмок и не больно… незадача.

Перед расстроенным Иваном вырос Тимошка. Один пионер, другой — ярый пионерский противник, сын бондаря.

— Ана-на, смотри, смотри, сразились! — Привстали мужики, и дед Проня в волнении вынул коптилку изо рта.

Свалка затихла; в самой середке бились Иван и Тимошка, один на один.

— Так-так, так-та-так. — Колотились удары, как вальки на речке в отчаянную стирку.

— Ого не сдает, так его Иван!

— Нет он бондарь знает… во-во попал. — Ваньку брало зло, и не покачнулся ни разу бондарь от его ударов, а у него заныло под ложечкой.

— Шлеп-шлеп, тюх, — начали по мордам.

Вдруг Ванька сел и закрылся рукой…

— Ой-ой-ой, берем, наша взяла! — заголосили поречные и с шумом погнали растерявшуюся зареку…

Ванька снегом остановил кровь из носа, в голове шумело, ноги подгибались, забушевала еще хлеще обида в его груди, и, пренебрегая правилами стенки, он неожиданно вскочил и ударил сбоку бондаря прямо в глаз…

Тимошка взвыл, ухватил его за грудку, и оба повалились на дорогу отчаянно колотя друг друга.

— Лежачего не бьют… лежачего не бьют, ой лежачего! — голосил кто-то.

Драка началась отчаянная.

От села бежали матери и старшие сестры растаскивать озверевших ребят.

* * *

Ванька три дня не выходил в люди, с печки да на полати, срамотно, вся рожа, как пивной котел разбухла.

Говорят, и Тимошку что-то не видать. На горе ребят мало, слышен лишь отчаянный визг девчат.

Сегодня и Дуняшка пришла поцарапанная и всхлипывала всю ночь.

— Окончательно гонят? — спросил Иван.

— И не подпускают.

— Мм…

Обыкновенно после драк, обождав денька три, начинали кататься тем же порядком, как ни в чем не бывало. А теперь ишь ты — не подпускают.

Наутро убрав скотину, после завтрака Ванька пошел на гору сам. Кучка поречных ребят встретила его на полдороге и издалека кричала:

— Обходи дальше!

— Это почему?

— Не подходи близь… тебе сказано…

— Я не кататься…

— Все равно, проваливай.

— Я только гору осмотреть… может там другую можно выгадать…

— Без никаких поворот! — Ребята стали насыкать кулаки. В сердцах повернул Иван домой и не сказал больше ни слова. По дороге встретил поречного мужика — дядю Карпа, отцова знакомца.

— Ну, что Иван отживел, а? Кулакастый он бондарь-то, не сдержала, брат, твоя пионерская сила… — подсмеялся дядя Карп.

Затосковал Иван еще пуще от этих слов, считал он себя настоящим крепким пионером, а тут поддался кулаку.

Бродил Иван в раздумье тенью, и сестренка Дунька боялась к нему подойти.

* * *

Вечерами веселый гомон стоял на горе, катались поречные, раскатывались как назло до самой ночи и от веселья ихнего обиженным заречным не спалось.

Не спалось ребятам заречным, но больше всего не спалось Ивану.

— Ну, постойте, постойте… — повторял он, ворочаясь с боку на бок.

…В самую глубокую ночь бежали над селом растрепанные дикие облака, холодный ветер гнал поземку, отчего казалось, выползают из леска, из овражков, перебегают от куста к кусту, шныряют между сараями и по селу чьи-то жуткие тени и повизгивают и подвывают волчьими голосами. Пробирался в эту ночку Иван к горе Крутой. Застывало его сердце от страха, и только обида большая поддерживала в нем теплоту и двигала к задуманному делу.

Вот и мостик, вот плетень, вот и гора чернеет утоптанным снегом и космы поземки треплются снизу и затягивают ее полосками диковинной пряжи. Сжимая в руках лопату, спустился Ванька вниз, и, не оглядываясь на жуткие заваленные сугробами поля и овражки, в которых что-то подвывает и повизгивает, стал он копать под самым скатом подкоп.

Копает Ванька, спешит, а что-то так и тянет взглянуть туда, где поля и овраги, и косит он глазом и видит там мигающие огоньки волчьих глаз… перебегают, перебегают ближе…

Холодеет Ванькино сердце. Стиснув зубы, прорывает он подкоп. Вот яма стала ему с головкой и скоро зарылся он, как крот, в длинную пещеру. В пещере стало ничего, не так жутко, но когда вылезал Ванька раскидать навороченный снег, душа его уходила в пятки, и он прощался с жизнью.