«Что продлевать собственную жизнь, что приближать собственную смерть – требует одинаковых усилий. Человек сам, и только сам, может решить, как называть этот путь. Призывать смерть, чтобы продлить жизнь, или умолять жизнь, чтобы отсрочила смерть. Первые могут добиться успеха, а вторые – никогда…»

Переступив порог белой двери, я попал в полутемный коридорчик, не больше прихожей в моей квартире-трешке, оставшейся где-то там, в городе внешнего мира, в прошл… точней, позапрош… или даже скорей позапозапозапрошлой жизни. Я и не вспомню сразу, какое имя тогда носил. Впрочем, имя не столь важно. Переступив через порог, я, по сути, отказался от того, которое ношу сейчас, перевел его в разряд прошлых, а каким в будущем станет новое, не знает никто, начиная с меня самого. Главное, чтобы оно было.

Здесь горел тусклый свет. Слабая, максимум двадцать пять ватт, лампочка накаливания висела прямо на потолке, не посередине, а ближе к еще одной двери. Той, что в противоположном торце коридора.

Я посмотрел на эту дверь, и мне сразу стало понятно, что я пришел именно туда, куда хотел. Ходка завершена.

Но вместе с черной дверью я увидел совершенно не предполагавшийся сюрприз.

Я попал сюда не первым.

Вот уж воистину внезапная неожиданность. Я как-то совсем позабыл о существовании шедших до меня…

У той двери, порог которой я только намеревался переступить, на полу сидел полуживой сталкер. Не знаю, в какую анормальную ловушку он влез, но человек был весь покрыт запекшейся кровью, его иссохшееся, почти голое тело усеивали кое-как закрывшиеся раны и порезы, но худшим из всего выглядело то, что бедолага лишился глаз, хотя был еще жив.

– Наконец-то ты пришел, – изнуренно прохрипел он, повернув голову ко мне и уставившись на меня черными, обожженными, пустыми глазницами. – Я верил, что появишься ты, идущий после меня…

От этого «взгляда» у меня тигриные когти проскребли по спине. Этот полутруп меня явно видит, и сидит он здесь, судя по всему, давно. Но как-то все не умирает и не умирает, хотя при этом и не пытается выбраться и не убивает себя сам. Напротив, он говорит так, как будто специально ждал именно меня… Вопросы, снова вопросы, но я понимал, что иначе никак.

Я пришел в непростое место.

И это лишний раз подтверждал правильный треугольник, нарисованный на стене. Он же «дельта», четвертая буква греческого алфавита, произошедшая от финикийской «далет», обозначавшей, конечно же, «вход в палатку» или попросту «дверь».

Моя попытка удачней, чем у других. Я нашел ее.

– Ты говоришь так, словно ждал меня, – нарушил я затянувшуюся паузу.

– А что в этом удивительного? – проговорил ослепленный.

– Да хоть бы и то, – я точно знал, что перед тем, как заговорить, у меня на секунду искривился уголок рта, – что твой внешний вид свидетельствует, что у тебя должно быть много своих собственных, более насущных проблем. А вообще я думаю, что тебе пора уже всерьез задуматься о том, чтобы освободиться от бренного существования, и…

– Думал, думал! – зло перебил он, и даже изнуренный голос его чуть окреп. – Гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Я много думал, пока ждал тебя здесь. В эту часть пещеры уже давно никто не заходит. Стала она, понимаешь ли, никому не нужна… – Он замолчал, то ли выдохшись, то ли не зная, как сформулировать дальше. – Я ведь тут уже давно, – добавил наконец он, нерешительно, робко пошевелившись, – но смерть не забирает меня. У меня с ней договор, а я его не исполнил.

– Ну, это ваши дела, – очень серьезно заметил я, понимая, что у него давно и основательно снесло крышу; что неудивительно в такой жуткой ситуации. – Ну а меня ты зачем ждал?

– Чтобы отговорить тебя, конечно, – как само собой разумеющееся, спокойно сказал сбрендивший слепой. – Ты не должен идти туда.

– Это почему, интересно?

Мне действительно стало интересно, как же он обоснует.

– Любого входящего за этой дверью ждет только смерть, – зловеще поведал неумирающий сталкер. – И если у тебя нет вопросов, на которые может ответить только она, тебе там нечего делать.

– Ты говоришь о смерти как о некой самостоятельной сущности, – резонно подметил я, – а смерть – это просто конец жизни.

– Ты пытаешься убедить себя словами, – сказал мне незрячий, – но слова только звуки и ничего более. В глубине души ты знаешь, что не прав. С одной стороны, ты боишься окружающего тебя мира. Еще бы, мир огромен, а человек так ничтожен и требует постоянной защиты. Но с другой стороны, подсознательно ты чувствуешь, что твой личный микрокосмос гораздо больше окружающего мира, и в реальности ты сильнее его и в защите совсем не нуждаешься.

Он замолчал. Наверное, ждал, что я спрошу его о чем-то, но я не оправдал ожидания.

– Человек состоит из двух частей, – прокашлявшись и выхаркнув сгусток чего-то черного, как дверь, у которой он сидел, продолжил шедший до меня. – Основа есть дух. Тот самый, что по образу и подобию. Дух всемогущ, но вот беда, ему не место в этом мире, он из мира духов. Чтобы существовать в этом мире, нужна вторая часть. Она есть отпечаток этого мира, но она же и растлевает дух, поэтому принято считать, что вторая половина всех смертных, плотская, – от дьявола…

– К чему ты мне все это рассказываешь? – не выдержал я. – Мы говорили о входе, и ты заговорил о смерти, а я понимаю, что там, за дверью, должна быть некая сила, которую ты, по незнанию или нежеланию, и принимаешь за смерть. Я вполне допускаю, что сила за этим закрытым сейчас проходом вполне опасна и смертоносна, но это еще не делает ее той самой, что костлявая и с косой. Необъяснимое и необъясненное – не одно и то же, не путай, прошу тебя.

– Ничего я не путаю! – снова разозлился сумасшедший слепой. – Я просто поясняю так, чтобы ты понял, потому что вижу, что данными знаниями ты не обладаешь.

– Видишь? – удивился я и хотел еще добавить что-то ироничное, по обыкновению скривив уголок рта, но осекся, так как внезапно вспомнил об ином зрении. О том, что сущее неизмеримо обширнее и глубже, чем то, что мы видим глазами, слышим ушами, унюхиваем носами, вкушаем языками и осязаем прикосновениями. Для познания истинного лика вселенной требуется нечто большее…

– Вижу, – подтвердил он, сурово уставившись на меня пустыми глазницами. – Вижу также, что ты совершенно не желаешь тратить личную силу, чтобы понять суть того, что я тебе говорю, а без этого знания не дойдут до тебя, не будут поняты, а значит, я попросту зря трачу время и…

– Ну ладно, ладно, занятой ты наш, – перебил я его. – Я выслушаю тебя.

– Смерть – это и есть некая сила, – продолжил странный сталкер. – Как я тебе говорил, люди состоят из двух частей. Вторая нужна, чтобы первая могла попасть в этот материальный мир и воспринимать его, просто так уж вышло, что инструмент стал хозяином, но это другая история.

– Красиво говоришь, как по писаному, – оценил я.

– Мы говорим о том, что две половины нужно соединить, для этого подключается сила, которую принято называть жизнью. Тогда почему тебя удивляет, что смерть – это тоже сила, и она ничуть не менее могущественна. Смерть позволяет духу освободиться от тяжелой печати этого мира, чтобы он мог вернуться в свой.

– Твоя мысль мне понятна, – таким был мой комментарий, – но я по-прежнему не понимаю, почему мне не нужно туда идти.

– Потому что там смерть, – терпеливо повторил слепой сталкер, – та самая, костлявая с косой, и поверь мне на слово, я ничего не перепутал. А у тебя нет вопросов, которые бы ты мог ей задать. Просто так встречаться со смертью я не советую, ты и заметить не успеешь, что встретился, но будет уже поздно.

– Отправит в бессрочную командировку к праотцам, – снова сыронизировал я.

– Ты слишком легкомысленно относишься к данному вопросу, – хмуро заметил сталкер.

– А почему тогда ты живой и что с твоими глазами? – наконец вставил я в диалог конкретику.

– Я заключил договор со смертью, – печально проговорил ослепленный, – но это тебя не касается. – Он повысил голос и враз сменил тон, почти закричал: – Смерть придет ко мне, и ты не сможешь мне помешать!

– Что ты, что ты, я и не думал! – остановил я его гневную речь. – Я, наоборот, готов помочь!

– Тогда не ходи туда, и мой договор будет исчерпан, – оживившись, повеселел сумасшедший, – тогда смерть освободит меня.

– Но я тоже хочу заключить договор, – дельно вставил я.

– Ты его уже заключил, – пояснил ослепленный сталкер.

– Не понял?! – удивился я.

– Жизнь – это и есть договор со смертью, – продолжил израненный слепец, – пока ты живешь и исполняешь этот договор, смерть не сможет забрать тебя, наоборот, она всегда готова помочь жить. Но когда человек выходит за границы договора, смерть мгновенно заберет его.

– Чем же смерть может помочь выжить? – усомнился я.

– Смерть всегда помогает, особенно таким, как ты, – просветил сталкер. – Вспомни, что дает тебе силу в самый пиковый момент. Откуда берется та энергия, тот огонь, что поджаривает твою ленивую задницу и заставляет ее двигаться быстрее, а главное, эффективнее.

– Это ты сильно завернул! – восхитился я.

– Люди потерялись в словах, ох-хо-хо, – устало продолжил мой не предполагавшийся неожиданный собеседник. – Они выстроили мир из слов и в словах же ищут вселенскую панацею и защиту. А слова – это только звуки, но силе нет дела до звуков, она привыкла действовать. Действие – вот ее епархия, и ты, чтобы двигаться, обращаешься к той или иной силе, а часто сила движет тобой без твоего ведома. Ты просто даже не подозреваешь, как и когда это происходит, но это же не значит, что этого нет. Смерть – это одна из сил, и ты часто пользовался ее услугами.

– Да, я часто убивал, – согласился я, – но что в этом такого? Убийства стары как мир, и тут скорее я делаю услугу смерти, так как выполняю ее работу.

– Я говорю о другом, – осторожно, словно боясь, что она отломится, покачал головой слепец, шедший к черной двери до меня. – Я говорю о тех моментах, когда твоя собственная смерть подстегивала тебя и ты становился необычайно проворней и сообразительней.

– Меня подстегивала не смерть, а жажда жизни, – поправил я.

– Не стоит перекручивать слова, – упрекнул слепой калека, – это сути не меняет. У нас на это просто нет времени.

– Действительно, я, наверное, пойду, – скривил я уголок рта.

– Куда же ты решил идти? – тотчас уточнил ослепленный.

– Ты об этом не узнаешь. Извини, но я так решил.

Сказав это, я выхватил свой автоматический пистолет определенной системы, которым старался обзаводиться в каждом из возвращений, и пристрелил незрячего, всадил пулю «магнум» большого калибра прямо между пустых глазниц.

– Тебе не стоит знать мой выбор, – пояснил я уже трупу, завалившемуся набок, лишенному верхней половины головы. – Ты можешь помешать мне в его дальнейшей реализации…

И вновь выполнив за смерть ее работу, я по-прежнему стоял у белой двери, захлопнувшейся у меня за спиной и отсекшей все прежние жизни. Шаги, отделяющие мою безымянную личность от черной двери, еще не сделаны. И я понятия не имею, исчезнет ли вопросительный знак после слова «достоин», если я прошагаю коридор, возьмусь рукой за черную дверную ручку, и…

А в голове вдруг зазвучали (горящая лампочка ассоциацию навеяла, не иначе) слова песни Вити Цоя из той самой трижды позапрошлой жизни, а попросту – изначальной.

Очень подходящая к моим истинным желаниям песня.

Звезда… Только она и поможет нам, но для этого придется шагнуть туда, к ней. Той самой. Мало кто помнит ее астрографическое обозначение и название, но куда больше людей знают, что именно она поименована Радиантом Пильмана. Хотя сам профессор, еще до его исчезновения в одной из Зон, неоднократно открещивался от значимости своего вклада в появление этого термина.

Когда на Земле иссякли маршруты для поиска объяснений, зачем случилось Посещение и как остановить набор критической массы ареальности, что остается сталкеру? Только один курс для ходки за жизненно необходимым хабаром.

В Небо…

Я посмотрел на лампочку, под которой мне обязательно надо пройти, если выбранное подвигнет меня совершить последние шаги к черной двери.

Единственный раз пройти, без возврата, если исчезнет вопросительный знак после слова ДОСТОИН.

Один раз пройду или два. Случится ли возврат? Вот он, выбор. Только не мой, а той необъяснимости, которая решает, убрать знак или нет. Синоним выбора – решение.

Я-то свой уже совершил.

Это стихотворение, случившееся когда-то по пути, я приберегал именно для этого момента. Не знал, смогу ли выжить в ходке и дойти до цели. Зато всегда знал наверняка, что скажу перед тем, как сделаю первый шаг к двери цвета ночного неба.