Пока мы направлялись в район, который я выделил Фальку и его терзаемым братьям, Абаддон комментировал многое из того, что видел. Его заинтересовал внешний вид мутантов со звериной кровью с Сортиариуса, что привело к продолжительной дискуссии об их наклонностях и манере поведения. От него не ускользнуло то обстоятельство, что из них получался идеальный экипаж, а также то, что он назвал «иными применениями».

— Болтерное мясо, — пояснил он. Термин не вызвал у меня улыбки, хотя, по правде говоря, не вызвал и у него. Он говорил о реалиях войны, а не о страданиях, которые ему нравилось причинять.

Многие группировки использовали людское отребье и стаи мутантов в качестве дешевой орды приносимой в жертву плоти и тратили их жизни, чтобы истощить боезапас противника и забить цепные клинки врагов мясом. Звери-мутанты Сортиариуса относились к более ценной породе, чем большинство, однако я согласился, что да — мне было известно о нескольких группировках Тысячи Сынов, которые использовали подобным образом даже своих высоко ценимых рабов.

За праздной беседой постоянно крылась холодная искренность, из-за которой его расспросы больше напоминали изучение или исследование, нежели любопытство. Его также заинтересовали бронзовые лица Анамнезис. Мы прошли мимо сотен из них, взирающих на нас со стен через неравномерные промежутки. Обратившись к ним, он не получил ответа, однако невозмутимо двинулся дальше.

Мы приближались к палубе Фалька, когда Абаддон повернулся ко мне и произнес слова, от которых я невольно стиснул зубы.

— Нефертари, — называя ее имя, он наблюдал за мной. — Как давно она умерла?

В моей жизни бывало несколько случаев, когда кто-то из товарищей — и даже братьев — оказывался близок к смерти из-за одной-единственной фразы. Это был один из них. Мне вдруг захотелось сомкнуть пальцы у него на горле и выдавить жизнь из золотых глаз.

— Она не мертва, — удалось мне ответить, что не являлось ни совершенной правдой, ни совершенной ложью.

— Не обманывай меня, Хайон.

— Она не мертва, — повторил я, на сей раз тверже.

— Я не осуждаю тебя, брат, — послышалась ли мне жалость в его голосе? Это было сочувствие, или же всего лишь честность? Я не мог сказать наверняка. — Она не вполне мертва, но и не вполне жива. Как долго ты поддерживаешь ее в этом состоянии?

— Долго, — как же странно было выдавать секрет, о котором было известно лишь мне, моей волчице и никому более. Даже Ашур-Кай не знал правды. Даже сама Нефертари. — Как ты узнал?

— Увидел, — он постучал себя по виску, рядом с глазами, которым придал окраску Свет. — В ней движется жизнь, кровь все еще течет, сердце все еще бьется… Но лишь потому, что так приказываешь ты. Ты играешь на ее теле, словно на музыкальном инструменте, принуждая продолжать песнь, когда финальная нота уже давно прозвучала. Она должна быть мертва, но ты не даешь ей умереть. Кто ее убил?

— Заракинель, — даже имя звучало омерзительно. — Дочь Младшего Бога.

Я увидел, как в его глазах вспыхнуло узнавание. Заракинель, Ангел Отчаяния, Несущая Страдания, а также тысяча прочих глумливых и самодовольных титулов. Она возвышалась над всеми нами — демоница с огромными, покрытыми чешуей когтями, молочно-белой плотью, хлещущими щупальцами и обилием признаков принадлежности к женскому полу. Сражаясь, она пела ту песнь, эхо которой разнеслось по Галактике при рождении Младшего Бога и гибели расы эльдар. Мелодия геноцида. Гармония вымирания.

Один из ее когтей и убил Нефертари. Острие пронзило сердце эльдарки, войдя и выйдя обратно прежде, чем моя подопечная вообще успела среагировать.

Я подхватил соскальзывавшую в смерть Нефертари, не давая боли достичь ее разума и проталкивая по умирающему телу психическую силу, чтобы поддерживать течение крови вместо сердца, которого у нее больше не было. Бесконечно малая крупица жизни внутри нее уже разрушалась — клетка за клеткой, атом за атомом — с того мгновения, как ее сердце разорвалось. Я боролся с этим, заставляя тело верить, будто оно продолжает жить.

Спустя все эти годы психическое воздействие все еще держалось, сохраняя ее живой на самом пороге смерти. Это был не стазис и не бессмертие, она все так же старела на несравнимо медленный манер, присущий ее виду. Это была жизнь — она являлась столь же живой, как любое другое живое существо — но движимая силой воли, а не природой.

Моя подопечная. Мое самое сложное произведение Искусства.

— Вот почему тебе не нравится Саргон, — Абаддон не спрашивал.

— Это ты тоже видишь своими выцветшими глазами?

Абаддон продолжил так, словно я ничего не сказал.

— Ты не в силах прочесть его мысли. Ты чувствуешь его барьеры против психического вторжения. Если добавить к этому то, как он заставил умолкнуть твою волчицу и отделил ее от твоих чувств… Вот почему ты так отреагировал, размахивая у его горла своим тизканским ножом. Само его присутствие представляет для тебя угрозу, даже если он не желает тебе вреда, даже если предлагает одно лишь братство. Он воплощает собой возможность, которую тебе не хочется рассматривать — вероятность, что он каким-то образом смог бы отделить тебя от Нефертари. От этого она бы умерла, не так ли? Отрезанная от твоей силы, от заклинания, которое поддерживает в ней жизнь.

К моменту, когда Абаддон закончил говорить, я уже остановился. Я пристально смотрел на него, ненавидя за то, что он все видит с такой неудержимой легкостью. Меня уже ничего не удивляло, и я погружался в недоверие.

— Ты многое видишь, Эзекиль.

— Скажи мне, Хайон, что ты сделал с созданием, которое убило твою подопечную?

Эти воспоминания дались мне легко.

— Я ее разрушил. Я раздирал Заракинель на части, пока от нее не остались лишь отдельные нити эмоций и ощущений, и я швырнул эти пряди обратно в ветры варпа.

Ему хватило ума не спрашивать, убил ли я ее, поскольку никто не в силах уничтожить одну из Нерожденных, однако произведенное мной озлобленное изгнание было не просто жестоким пустяком. Чтобы вновь сплести свое тело в нечто, способное проявиться даже внутри Ока, у любимой шлюхи Младшего Бога ушли бы годы. Я не только изгнал ее, но и разрушил.

— Мы находились на борту упавшего мира-корабля, захваченного творениями младшего Бога. В тот день Нефертари расправилась с десятками из них, быть может, даже сотнями. Они возникали из стен, сделанных из пропитанной варпом кости, вопили голосами призраков и раздувались от камней душ поглощенных ими эльдар. Никто из них не мог убить ее, а каждая капля ее крови, которую им удавалось пролить, лишь заставляла их выть громче. Когда она пала, это произошло из-за меня. Она могла отразить коготь, опускавшийся на меня, или же защититься от того, который бы прикончил ее.

— Она предпочла спасти тебя.

Отвечая, я посмотрел ему в глаза.

— Честно? Я в этом не так уверен. Ты сражался против эльдар. Ты знаешь, как они двигаются, как дерутся со скоростью нашей мысли. Нефертари быстрее большинства из них, подобное известно об очень немногих из рожденных в Комморре эльдар. Инстинктивно она оборонялась от обоих. Она перехватила один из когтей существа и сломала его прежде, чем он успел ударить меня в грудь. Но второй пронзил ее вот здесь, — я постучал себя поверх сердца. — Как я говорил: туда и обратно, исполнено за секунду. Когда все кончилось, я заставил ее плоть срастись, восстановив все, что мог. По сравнению с этим было несложно вытянуть из ее разума воспоминания.

— Зачем лишать ее воспоминаний?

— Потому что все смертные тела функционируют в равной мере механически и за счет воли. Если она поймет, что ее поддерживают мои психические усилия, это может разрушить всю работу, проделанную внутри.

Похоже было, что Абаддону понравилась эта мысль, поскольку на его лице появилась задумчивая улыбка.

— Итак, если она поймет, что мертва, то умрет.

— Грубо и примитивно говоря.

К счастью, расспросы Абаддона близились к концу.

— Если я не ошибаюсь, Нефертари — это имя тизканского происхождения.

— Так и есть. Оно означает «прекрасная спутница».

Он усмехнулся.

— Хайон, ты и впрямь сентиментален.

— Нас делают воинами пыл и верность, а не оружие, — процитировал я ему старинную аксиому. Но между нами говоря, я гадал, правда ли он так считает. Был ли я сентиментален? Это имя выбрала Нефертари, а не я. Принятие такого имени было типичным проявлением ее холодного и самодовольного чувства юмора. Впрочем, для меня не имело значения, как ей хотелось именоваться.

— Как ее зовут на самом деле? — задал следующий вопрос Абаддон, и настал мой черед улыбнуться.

— А, так тебе не все известно? Думаю, я сохраню хотя бы одну тайну, Эзекиль.

— Очень хорошо. Скажи мне вот что, и я оставлю этот вопрос как есть — если ты в силах манипулировать организмами чужих подобным образом, то можешь ли сделать то же самое с воином из Легионов? Упростит ли задачу знакомство с их генетическими шаблонами?

Мы зашагали дальше во мрак, и я посмотрел на него. Он встретился со мной глазами, однако в его взгляде ничего не проявилось.

Я воздерживался от того, чтобы делать какие-либо предсказания касательно Фалька и его воинов. Из-за этого я вступил в их владения вслепую, не обремененный ожиданиями. Когда Абаддон поинтересовался у меня, получал ли я от них какие-нибудь известия, я был вынужден признать, что Фальк умолк несколько месяцев назад.

— Ты выбрал самое странное время для проявления уважения к чужому уединению, — не без раздражения заметил Абаддон. Он всегда преуспевал за счет того, что знал о тех, кто пребывал под его командованием, все до последней йоты.

В какой-то момент он спросил меня, пытался ли я изгнать Нерожденных, которые делили с воинами одну кожу.

— Я бы попытался, — сказал я, — если бы кто-то из них меня бы об этом попросил.

Абаддон кивнул.

— Я наблюдал издалека, как умирает мой Легион. Многие из них продали собственную плоть за обещанную силу. Хайон, о сопротивлении соблазну легко говорить. Сложнее сопротивляться, когда на тебя смотрят стволы сотни болтеров, и сделка с Нерожденными — твой единственный шанс выжить.

Пока он говорил о демонической одержимости, я не чувствовал в его тоне и мыслях никакого отвращения. Он понимал ее жертвенность, пусть даже сам предпочел устоять перед искушением. Имперскому уму может показаться странным слышать, как я говорю об одержимости демонами как о возвышении или достижении, хотя человеческий разум восстает против одной мысли об этом. Истина, как всегда, находится где-то посередине. Те, кому хватает силы покорить зверя внутри своего сердца, обретают пьянящую силу, неестественное чутье и восприятие, а также практически бессмертие. Многие молятся об этом, или же совершают самостоятельные путешествия в поисках достаточно разумного Нерожденного, желающего рискнуть осуществить подобное слияние. Редко все оказывается так просто, как погрузиться в примитивный варп и выйти на другой стороне более могучим.

Именно это больше всего заинтересовало меня в состоянии Фалька и заставило держаться на отдалении, пока он проходил Изменение. Оно казалось организованным, направленным понимающей рукой. Я не собирался ничего делать, пока не узнаю, что за фигуры находятся на доске. Кто является пешками и какова цель игроков?

За всем стоял Саргон. Теперь я был в этом уверен. Он помог воинам Фалька выбраться на их корабль лишь для того, чтобы бросить их, когда им сильнее всего требовалось, чтобы он провел их через шторм. Они окунулись в разрушительные, очищающие волны, в то время как он — нетронутый и неизменившийся — вернулся сюда, в Элевсинскую Завесу.

Мы миновали четырех моих рубрикаторов, которые стояли на страже у одного из основных транзитных путей, ведущих обратно к главных коридорам. Они подтвердили мой проход, не опуская болтеров. Брошенный на их оружие взгляд показал, что в последнее время они не стреляли. Если Фальк и его Дваждырожденные сородичи и пытались выбраться, пока я находился на борту «Мстительного духа», то они шли не этой дорогой.

Не потребовалось много времени, чтобы заметить оказываемое ими воздействие — присутствие Дваждырожденных искажало реальность. Старые металлические стены трескались от черных прожилок, а бронзовые лики Анамнезис преобразились в демонические морды и теперь напоминали женщин-горгулий и гротескные изображения. В воздухе носились непонятные перешептывания, а также булькающие звуки обжорливой трапезы. Я сделал вдох, и моим чувствам стало больно от насыщенного привкуса и острого запаха болотной воды. Дваждырожденные, которые содержались в этом районе, не загрязняли и не оскверняли окружающую среду. Мир вокруг них преображала лишь сила их мыслей и желаний.

За многие годы до того, в более невинную эпоху, подобные изменения навели бы меня на мысль о порче — об ухудшающих и уродующих переменах. Впрочем, когда-то я был чрезвычайно наивен. Прикосновение варпа бесчеловечно, но не является злым по природе. Оно, безусловно, злонамеренно, однако переделывает тех, кого ласкает, соответственно их собственным душам. Именно по этой причине столь многие в Девяти Легионах полагают себя благословленными Пантеоном, когда мутация пронизывает их физические тела. Эмоции поощряются, фанатизм вознаграждается, насилие и страсть считаются священными.

Варп никогда не делает своих избранных сыновей и дочерей бесполезными, но нельзя сказать, что смертные разумы желают всех его благословений и дорожат ими. То, что идет во благо злобному Пантеону, не всегда является тем, на что рассчитывали затронутые варпом души. Некоторые мутации — это улучшения и доработки. Некоторые кажутся более похожими на разрушение.

Вися здесь в цепях и говоря о далеком, я чувствую, как глаза инквизиторов с омерзением замечают мои мутации. Варп переделал меня в соответствии с моей ненавистью, моими желаниями, моей яростью и моими прегрешениями. Я уже тысячи лет не выгляжу настоящим человеком.

Но мне мало дела до того, каким я представляюсь человечеству. Даже когда я выглядел, как человек, я все же являлся стерильным орудием из плоти и керамита, возвышенным над людьми — таким же огромным и некрасивым для глаз смертных, как и любой другой воин Легионес Астартес. Быть может, имперцы и разбегаются от меня с воплями, будто от оказавшегося среди них чудовища, однако в Великом Оке тысячи тех, кто испытывает острую и безграничную зависть к форме, приданной мне варпом. Годы, которые я провел военачальником Черного Легиона, были далеко не милосердны.

Пока мы шли по преображенным туннелям, Абаддон никак не комментировал постигшие корабль перемены. Мне не требовалось задавать ему вопросы, чтобы знать, что на палубах «Мстительного духа», которые я еще не видел, скорее всего, присутствуют бесчисленные изменения, схожие с этими.

Мы двигались по напоминающей улей группе неиспользуемых гидропонических камер, где все еще висел запах древней растительности. Когда вся эта подсекция, являвшаяся больше лабораторией, чем питомником, была прибежищем зелени, но теперь лотки с люльками пустовали. На «Тлалоке» было тридцать подобных ульев для пополнения пищевых пайков, потребляемых экипажем людей. Большая их часть уже давно пришла в неисправное состояние по причине как утраты смертными слугами боевого корабля необходимых навыков, так и воздействия Ока на выращенную в лабораториях растительность.

— Тебя не тревожит, что Фальк возненавидит твоего оракула?

В темноте глаза Абаддона по-настоящему светились от психического резонанса. Мне доводилось видеть подобное только у Нерожденных.

— А почему я должен об этом тревожиться, Хайон?

— Ты знаешь, почему. Это рука Саргона довела их до такого состояния.

— Ты так в этом уверен?

— Ладно, Абаддон. Ссылайся на свое неведение, если тебе так хочется.

В одном из этих помещений мы обнаружили первого из воинов Фалька, который в одиночестве неподвижно стоял в своем боевом облачении. Казалось, что терминаторский доспех почернел от жертвенного пламени, шлем с чудовищными бивнями свирепо сверкал глазами. Молниевые когти воина праздно повисли по бокам, клинки не были включены. Когда мы приблизились, я увидел причину этого. Они представляли собой не стандартную модель из освященного железа, а толстые костяные когти, выступавшие из кончиков пальцев перчаток. Судя по виду брони, она полностью срослась с плотью, что едва ли являлось редкостью среди тех из нас, кто обитал внутри Ока. Зловонная серебристая отрава, капавшая с костяных когтей, была ближе к чему-то уникальному. Она напоминала ртуть и пахла спинномозговой жидкостью.

Я не чувствовал внутри него никакой борьбы. Не было демона и смертного, сцепившихся в беспокойный клубок, просто… спокойствие. Шлем с плечом и лодыжку с покрытием пола соединяли первые нити паутины. Он стоял тут таким образом по меньшей мере несколько дней. Ждал.

— Куревал, — поприветствовал воина Абаддон. Терминатор медленно и тяжело повернул голову, сочленения брони зарычали. По бивням неторопливо потекли ручейки того же самого серебристого яда.

Прежде, чем воин заговорил, я почувствовал, как его мысли встали на место. Это самое точное описание ощущения, которое я могу дать — пока мы приближались, череп юстаэринца заполняла безжизненная, отстраненная боль, но в тот же миг, как его внимание остановилось на Абаддоне, его мысли выстроились в узнаваемые схемы. В присутствии Абаддона он стал человеком, как будто его бывший Первый капитан являлся своего рода психическим якорем.

— Верховный Вожак? — скрежещуще-урчащий голос Куревала был застывшим от недоверия.

В ответ Абаддон оскалил зубы в злой улыбке, проглянувшей сквозь неопрятно свисающие грязные волосы.

— Верховный Вожак, — повторил Куревал и тут же опустился на колени. Терминатор был злобой, которая обрела телесную форму, и воином, которому хватило бы силы для предводительства в группировке себе подобных. Зрелище того, как он встает на колени через три секунды после того, как вновь увидел своего бывшего командира, слегка обескураживало. Я начинал осознавать, кем был Абаддон для своих воинов.

Бывший предводитель юстаэринцев не стал смеяться над почтением, выказывемое ему братом. Он положил руку на наплечник Куревала и прошептал хтонийское приветствие, которого не уловил даже мой улучшенный слух. В каждом Легионе были свои обряды и ритуалы, невидимые для чужаков. Я ощутил себя незваным гостем, вторгшимся на тайную церемонию.

Терминатор медленно поднялся. Сочленения его доспеха издавали рычание. Как и у остальных юстаэринцев, его броня была окрашена в черный цвет элиты Легиона, а не в морскую лазурь простых Сынов Гора.

— Идем с нами, Куревал.

Терминатор не стал возражать и послушно последовал за нами неторопливой поступью. Он совершенно не обращал на меня внимания, полностью сосредоточившись на Абаддоне. Не знаю, считал ли Куревал своего бывшего командира видением, или нет.

— Я практически не чувствую демона внутри тебя, — обратился я к воину, пока мы шли. — Ты изгнал его из своей плоти?

В ответ он издал низкое, булькающее рычание. Я задался вопросом, был ли это смех.

Мы двигались дальше, и процесс повторялся снова и снова. Воины Фалька были рассеяны по всей подсекции, и каждый из них стоял без движения, напоминая в своем уединении статую. Некоторые смотрели в стену, другие стояли возле отключенных генераторов переработки отходов, трое занимали разные части одного помещения, глядя сквозь усиленное обзорное стекло на планету, которая вращалась внизу.

В присутствии Абаддона все они пробуждались, словно близость к нему возвращала их души обратно в телесное обиталище. Все они следовали за нами неплотной колонной, и звук движущихся механизмов их суставов создавал хор. Пока они шли, я слышал пощелкивание вокс-коммуникации между ними, но они не добавляли меня к ней.

Я не чувствовал ни в ком из них никаких хищных сущностей. У всех виднелась определенная степень биомеханических мутаций, выросты из сплавленных воедино керамита и кости, образующие шипы, гребни и клинки, у большинства сочилась та же ядовитая жидкость, что стекала по когтям Куревала, однако души были их собственными. Демоническая сущность не гнездилась в глубине их сердец и не пузырилась на поверхности, двигая их тела, словно марионетки.

Было невозможно, что всем им удалось вышвырнуть демонов из своей плоти. И все же моим ощущениям не находилось простого объяснения. Это было не просто отсутствие вторгшихся сознаний Нерожденных — также не было болезненной пустоты, когда душу раздирают, отторгая демоническое прикосновение. Казалось, будто демон зарылся вглубь каждого из них, словно паразит, который закапывается, чтобы скрыться от света.

Расспрашивание шагающих вперед воинов не принесло никакого озарения. Несколько из них поприветствовало меня по имени так тепло и по-товарищески, будто только что мы не натыкались на них, стоящих во мраке с мертвым разумом. В каком бы медитативном состоянии они не пребывали перед тем, как мы их обнаружили, это проявление жизни прогнало его.

К моменту, когда мы нашли Фалька, по палубе за нами глухо топало шестнадцать юстаэринцев. Несмотря на то, что они явно были живы, это казалось практически похоронами.

Фальк занимал еще одну высохшую и мертвую гидропоническую лабораторию. Он был столь же неподвижен, как и остальные, и отреагировал в точности как они, когда Абаддон приблизился к нему.

— Фальк, — тихо произнес Абаддон. Рогатый шлем поднялся и повернулся, и я ощутил, как по ту сторону красных глазных линз скользят мысли воина, встающие на места. Я назвал это пробуждением, однако это не вполне верно. Оно больше казалось возрождением, а не подъемом ото сна.

— Хайон, — первым делом проговорил он. Его голос был вялым, словно истечение крови из трупа. А затем: — Эзекиль. Я знал, что ты не умер.

— Брат мой, — Абаддона не устраивало отстраненное приветствие. Они с его бывшим помощником пожали друг другу запястья, и его аура вспыхнула красками доверия.

Признаюсь, я уделял их воссоединению мало внимания. Пока они говорили обо всем, что произошло при Луперкалиосе, я отвернулся, осматривая собравшихся юстаэринцев. Мои чувства раскрылись вовне, став паутиной похожих на пальцы щупов, выискивающих трещины в уголках их разумов.

Я был так глуп. Совершенно слеп. То, что оставалось невидимым для меня, когда я читал каждого из них в отдельности, стало абсолютно очевидным в момент наблюдения за их разрозненной группой. Еще на борту Ореола Ниобии демоны внутри плененных юстаэринцев казались неестественно схожими, каждый из них был равен сородичам по силе и значимости. Или так я полагал. Правда была куда более поразительной, и я проклял сам себя за то, что до настоящего момента упускал ее особенности.

Их связывал воедино один Нерожденный дух. Не множество демонов, полностью овладевших ими, а одно-единственное существо, пронизывающее их, словно тонкий туман. Они вдыхали его в себя и выдыхали обратно. Оно приправляло кровь в их жилах, растворяясь почти до исчезновения. Распространившись по всем воинам Фалька, демон обеспечил себе бессмертие в материальном мире. Пока в живых оставался хотя бы один из юстаэринцев, демон не мог умереть.

И для юстаэринцев этот симбиоз был не совсем бесполезен. Демон плыл по их мыслям, не имея сил формировать их эмоции, однако он объединял их слабой связью, почти приближавшейся к телепатии. Я сомневался, что они способны общаться безмолвной речью, но они двигались со странной, сверхъестественной сплоченностью — так стая птиц синхронно поворачивает на лету — и их восприятие казалось более тонким и острым, когда они стояли вместе.

Чтобы узнать, насколько глубоко проходит симбиоз, я стал преследовать демона в них. Его сущность, и без того едва ощутимая, рассеялась еще сильнее, пытаясь скрыться от моего пристального внимания. Большинство Нерожденных оказало бы сопротивление, агрессивно преображая носителя, но этот разделялся на части внутри них. Всякий раз, когда я тянулся к сенсорному следу существа, оно растворяло свою сущность еще сильнее, делая ее более разреженной, менее заметной. Я преследовал отголоски в костях юстаэринцев и охотился за пузырьками в их крови. Все это время я продолжал проклинать создание за его невероятную ловкость. Я твердо намеревался немедленно связать его, если смогу заполучить его имя, чего бы это ни стоило людям Фалька. Столь коварному и неповторимому демону нашлась бы сотня применений.

Я наседал, ища что угодно и не находя ничего. Ощущение Нерожденного полностью пропало, затерявшись в потоке биения сердец воинов и их кружащихся мыслей. Демон столь тонко рассеялся между несколькими носителями, что практически полностью скрылся.

— …Хайон?

Я открыл глаза, только теперь осознав, что они были закрыты. Я настолько сосредоточился на погоне за этим сводящим с ума демоном, что мне потребовалось несколько секунд, чтобы заново сконцентрироваться на окружающей обстановке. Абаддон смотрел на меня.

— Я его почти достал, — сказал я ему.

— О чем ты говоришь? — спросил он.

Теперь на меня смотрел и Фальк. На меня смотрели все юстаэринцы. Красные глазные линзы, глубоко посаженные в рогатых шлемах с бивнями, глядели без слов. На усиленных сервоприводами руках были закреплены архаичные пушки. Изукрашенные булавы и топоры пристегивались магнитными замками к пластинам брони цвета прогорклого пепла.

Знали ли они? Считали ли, что из них изгнали демона, или же чувствовали его непреходящее прикосновение на отдалении от своего разумного сознания? Подстроил ли Саргон юстаэринцам такую участь по приказу Абаддона, или же это был всего лишь очередной порез, нанесенный кружащимся ножом судьбы? Если демон растворялся в их кровеносной системе почти полностью, являлись ли они вообще по-настоящему одержимыми?

Вопросы, вопросы, вопросы.

Вот на это и похожа жизнь в группировке Девяти Легионов. Видеть вещи, которые не могут быть возможны, и гнаться за ответами, которые могут никогда не появиться. Гадать, в каком состоянии пребывают души твоих братьев, и знать, что они в свою очередь сомневаются в твоем рассудке.

Верность — это все, однако доверием мы обладаем редко.

— Ни о чем, — отозвался я. — Отвлекся на секунду. Все в порядке.

Это был первый раз, когда я солгал Эзекилю. Он знал, что я лгу, однако я не почувствовал никакой злости или опасности возмездия. Я ощутил внутри него медленную пульсацию одобрения. Проверка пройдена. Доверие предложено и принято. В конечном итоге, я его не обманывал. Мы оба обманывали юстаэринцев.

— Нужно начинать немедленно, — произнес Фальк, постучав себя поверх сердца хтонийским жестом искренности.

Я не обращал на суть их беседы никакого внимания. Мне не было известно, о чем они говорили. Все стало ясно, когда Абаддон ответил тем же жестом, лязгнув кончиками пальцев о нагрудник.

— С помощью Хайона, — произнес он, — «Мстительный дух» вновь полетит. Братья, нас мало, а их много, но Град Песнопений падет.