— Яркая речь, — заметил Кхи’дем.

— Возможно, ещё и показательная, — кивнул Птеро.

Легионеры стояли возле частокола, наблюдая, как толпа расходится после тирады Аттика.

— Он не любит смертных, — признал Саламандр, — здесь нет ничего нового. Но теперь ты считаешь, что эта неприязнь переходит в нечто более опасное?

— Нет, — чуть помолчав, ответил Гвардеец Ворона. — Пока нет, а ты?

— И я — нет.

Кхи’дем мысленно говорил себе, что это не наивный оптимизм — легионер знал, какие последствия могут ожидать тех, кто закрывает глаза на признаки опасности. Также он понимал, что, случись худшее, уцелевшие Саламандры и сыны Коракса немногое смогут поделать. У ноктюрнца осталось четверо боевых братьев, в отряде Птеро — на одного больше.

— Аттик недвусмысленно требовал верности Императору, — продолжил Кхи’дем. — А я слышал в его словах презрение и видел лидера, явно настроенного править подданными с помощью страха. Но капитан не делает ничего преступного, и, хоть мне не нравятся его методы, в целях я не могу найти изъяна.

Саламандр криво улыбнулся Ворону.

— Пожалуйста, скажи мне, что это был голос разума, а не надежды.

Птеро смеялся очень сухо и недолго.

— А как ты можешь знать, что мои слова поддержки основаны на чем-то более веском?

— Тогда нам остается то же, что и всегда — верить в нашего брата.

— «Верить», — пробормотал Гвардеец Ворона. — Император приучил нас относиться к этому слову с подозрением. Может, если бы мы строже следовали Его повелениям, Империум не докатился бы до такого.

— Он сокрушил веру в ложных богов, — мягко поправил Кхи’дем, — а не в близких нам людей или в мечту об Империуме. Император верил в своих детей.

— И вот как мы отплатили за это, — в словах Птеро не было цинизма, только невероятная горечь.

— Мы ещё покажем себя достойными — должны показать.

— Согласен, — отозвался Гвардеец Ворона, и с минуту легионеры молча смотрели на угасающее пламя.

Затем Кхи’дем откашлялся.

— Я сожалею о твоем погибшем брате.

— Спасибо. Жизнь на этой планете… — Птеро покачал головой. — Её абсолютная враждебность уже, казалось бы, никого не может удивить, но всё равно находит способы. В этом нет никакого смысла, и я повторю, что подобное неестественно.

— Если жизнь выведена искусственно, то идея Аттика о том, что против нас тайно действует враг, становится более весомой.

— В этом-то я уверен.

Следующие слова Саламандр подбирал с осторожностью.

— Значит, у тебя есть доказательства, которые большинство из нас не сможет воспринять?

— Да, брат, — улыбнулся Гвардеец Ворона. — Когда-то я был одним из библиариев легиона, но никогда не нарушал Никейский эдикт.

— Не сомневаюсь.

— Я не хочу скрывать свою сущность, в конце концов, после Никеи это уже не имеет значения. Просто мне кажется… разумным… не голосить о ней перед Аттиком.

— Мутации не очень хорошо вписываются в его правильную, регламентированную вселенную, — согласился Кхи’дем. — Уверен, что капитан считает их огромным недостатком.

— Плоть нестабильна, а значит — слаба.

— Браво, восхищен твоей мудростью. Но всё же, расскажи о схватке с теми насекомыми…

— Не думаю, что это была спланированная атака. Просто ещё один пример общей враждебности Пифоса, — ответил Птеро.

— Ты как будто не совсем уверен.

Гвардеец Ворона состроил гримасу.

— Не до конца, да. Наш враг, кем бы он ни был, использует силы имматериума — это понятно из нападений на базу. По ночам в варпе случаются такие завихрения… Простое удержание способностей под контролем становится болезненным. А сегодня я ощутил всего лишь слабую рябь, ничего, что могло бы управлять настолько масштабной атакой.

— Но…?

— Но сержант Гальба предупредил нас о нападении прямо перед его началом. До того, как насекомые выдали себя хоть слабейшим звуком.

— Так он…?

— Не думаю.

— Но как это возможно?

— Никак, — на лице Птеро даже в темноте читалось сильное беспокойство. — Меня намного больше волнует не то,как это произошло, а почему.

Огонь в яме угас. В поселении не имелось электрогенераторов, и единственными источниками света остались факелы, расставленные здесь и там. Из провала выплывали клубы жирного, гнилостного дыма, стелившиеся над плато; воняло тухлыми водорослями.

Кхи’дем тем временем размышлял о раке, убивающем мечты, надежды и братские узы.

— Всё, что мы делаем — ждем и наблюдаем, — заговорил он. — Если что-то проглядим, то так и будем ждать и наблюдать, пока не станет слишком поздно. Мы оба знаем, что здесь творится нечто очень скверное, а значит, нужно действовать.

Думал же Саламандр вот что: «Громкие слова, дурак ты несчастный. Ну давай, вперед, действуй. Ах да, ты же не знаешь, что делать!»

Но Птеро кивнул, соглашаясь.

— Здесь творятся колдовские дела, и этому нужно противостоять.

— Будь осторожен, — предупредил Кхи’дем.

— Я не пойду против воли Императора, но среди нас есть один санкционированный псайкер, и, возможно, она окажется в силах помочь.

— Астропатесса, — понял Саламандр.

Каншелл скверно провел ту ночь и всё последующие. Ужас следовал по пятам за сервом с самого прибытия на Пифос, и от него не удавалось избавиться. Словно тень, он струился за спиной Йеруна, или простирался тьмой перед ним. Порой Каншеллу удавалось свалиться в обрывистый сон, забытье, рожденное изможденностью, но и там ему приходилось сражаться с кошмарными отражениями страхов, скользивших в ночи во время бодрствования.

То, что Йерун не один противостоял ужасам мрака, не успокаивало его. Серва окружали такие же издерганные, напуганные люди, с одинаково осунувшимися лицами, взвинченные и нервно-энергичные. Если бы где-то нашлось убежище, все они ринулись бы туда со всех ног. Успокоения не было — когда приходила ночь и касалась каждого своими ужасами, люди не могли протянуть друг другу руку помощи. Как и остальные, Каншелл скручивался во всё более и более плотный комочек, словно пытаясь сжаться в точку и так скрыться от взгляда создания, бродящего за гранью тьмы. Спрятаться нельзя, сражаться невозможно — оставалось только дрожать, хныкать и надеяться, что сегодня ночью не твой черед. Только молиться, что завтрашним утром не тебя найдут обезумевшим или мертвым.

Пока что мольбы Йеруна находили отклик, но другим не так везло. Неважно, какие меры предосторожности предпринимал Аттик, сколько часовых стояло на страже или как часто проводились обходы — люди продолжали умирать. Всегда один или два серва, никогда больше, но и без жертв не обходилось ни разу. Казалось, что проклятие, нависшее над лагерем, насмехалось над капитаном, танцуя макабрический вальс под собственный мотив и не обращая внимания на жалкие усилия Железных Рук.

Легионеры оказались не в силах остановить медленное вымирание сервов. Поэтому страх распространялся, рос, становился интенсивнее и превращался в яд сложного, насыщенного купажа. Лозы его проросли на отравленной почве Исствана-5, поражение стало перегноем, а ожидания новых ужасов и горестей удобрили грунт. Ночи вносили свой вклад, воплощая мрачнейшие предчувствия, и каждое утро казалось насильным глотком из чаши с ядом. День за днем отравы в ней становилось всё больше. Каншелл понимал — когда яд перельется через край, подобные ему утонут в ужасе, ничего не останется от их смертных рассудков. База превратится в скорбный дом, а затем в склеп.

Если Железные Руки не могли победить рак, что оставалось его жертвам? Йерун молил только о шансе исполнить свой долг, но против ужасов невозможно было что-то предпринять. Посещения 1 бродили в тенях на паучьих ногах и помогали худшим из снов всплыть на поверхность, стать настоящими. Но сам посетитель оставался нереальным, и с ним нельзя было сразиться.

«— Пока, пока ещё нереален, — прозвучал шипящий шепот обещания у шеи Каншелла. — Ещё не совсем, но близко, очень, очень близко. Ещё немного усилий, ещё чуточку терпения…»

Иногда серву казалось, что он слышит скользкие слова даже днем. Порой, в серый полдень Пифоса, Йерун вздрагивал от усмешки, напоминающей скрежет заступа о высохший череп. Повернувшись, он ничего не замечал.

Пока нет. Пока ещё нет.

Не оставалось ничего, кроме молитв. Каншелл оставил веру в разум, и она лежала в почерневших руинах, неспособных оградить серва от ночей Пифоса. Из неё нельзя было напитаться силой, так что прежнее мышление стало бы смертельной глупостью. Сохранив его, Йерун цеплялся бы за ложь, несясь сломя голову прямо в пасть наступающему злу. Случившееся отступничество больше не волновало Каншелла, да и разве не было совершенно разумным то, что, получив доказательства существования демонических сил, он обратился за спасением к божественным?

Впервые серв посетил собрание верующих наутро после ночи, проведенной за щитом «Лектицио Дивинитатус». Танаура направляла групповую молитву в углу столовой, выкроив несколько минут для общения и взаимной поддержки — затем слугам легиона вновь предстояло с головой уйти в назначенные им работы. Каншелл подходил к ним с неуверенностью, не зная, идут ли здесь запретные ритуалы, или верующие вообще не догадываются о его присутствии.

Переживал он понапрасну.

— Йерун, — позвала Агнес, — присоединяйся к нам.

Круг разомкнулся, впуская серва, и он оглядел лица людей, так же истерзанные ужасом, как и его собственное. Но, кроме того, они сияли отчаянной надеждой, за которую готовы были сражаться и умирать. Улыбки верующих оказались такими же неуверенными, как у Каншелла, но приветствовали его от чистого сердца. Йерун понял, в чем дело, когда принял участие в богослужении.

Танаура вновь повела молитву.

— Отец Человечества, — начала она, — мы ищем Твоей защиты, просим, чтобы Ты направил нас.

— Император хранит, — отозвались остальные, включая Каншелла.

— Проведи нас благополучно через времена испытаний.

— Император хранит.

— В отчаянии своем говорим мы, что мрак накроет нас, и свет над нами обернется ночью.

— Но и тьма — не тьма рядом с Тобою.

— И ночь светла, словно день, — заключила Агнес.

После этого улыбки стали куда более уверенными, а Йерун почувствовал себя сильнее. Такие собрания обладали силой, о которой он прежде не подозревал, могуществом, рожденным из братства. Понимание, что он не одинок, успокаивало серва в течение дня. Никто не оставался в одиночестве, всё были друг у друга, и у всех был Император. На следующую ночь ужасов не стало меньше, но у Каншелла прибавилось сил. Йерун сумел встретить угасание света с большей решимостью, и, пусть всё так же дрожа и сжимаясь в тугой клубок, парализованный страхом, выдержать испытания тьмы. Надежда существовала, а на следующее утро, с новыми молитвами в ещё немного расширившемся кругу, серв опять набрался сил и разжег пламя упований на лучшее.

Лишь это поддерживало Каншелла, пока продолжались ночи и ширился список жертв.

Днем он продолжал работать в поселении, где сервы и колонисты делили усилия между постройкой деревни и раскопками. После завершения частокола началось возведение юрт, разбросанных возле центра плато. Теперь у новоприбывших появилась настоящая крыша над головой, но они, похоже, едва обратили на это внимание. Вообще, до юрт дело дошло в последнюю очередь, ими кое-как занялись только после завершения лож — места для собраний теперь стояли на вершине каждого из холмов, отмечавших погребенные каменные структуры.

Раскопки у оснований бугров продолжались, и четыре котлована уже немного углубились в само плато. Полностью обнажились верхние половины странных построек, на нижние уровни которых ещё трижды спускались Железные Руки. В итоге легионеры ничего не нашли, не последовало и новых атак. Аттик остался недоволен — враг никуда не делся, и капитан объявил, что отыщет его. Так, вскоре по приказу Дуруна началась расчистка завалов, которые перекрывали туннели, ведущие под землей к центру плато.

Колонисты возрадовались, услышав новый призыв, и сотни из них вызвались добровольцами — намного больше, чем требовалось. Каншелл обрадовался этому, зная, насколько чудовищный враг противостоит имперским силам — серв не думал, что противник обнаружится в подземельях, но достаточно наслушался историй об огромных залах, искривленных колоннах и сиянии цвета гнилой крови. В руинах обретались очередные кошмары, а Йеруна уже посетило достаточно ужасов, и он не желал отправляться на поиски новых.

На третий день после обнаружения развалин, когда серв помогал возводить одну из юрт, он услышал крик. Вопль донесся с северо-запада, где в частокол врезали ворота. Колонисты, составлявшие половину стройотряда, побросали округлые жерди и бросились на крик, а вслед за ними побежал и Каншелл сотоварищи. В это время к воплям, доносившимся с внешней стороны стены, добавилось рычание ящеров, и несколько секунд спустя уже звучали мучительные стоны. Затем смолкли и они, а рев рептилий стал приглушенным.

«Набили пасти», — в ужасе подумал Йерун.

Что-то с треском разорвалось, раздался хруст костей, и, вслед за этим, короткая очередь — глубокое, ни с чем не сравнимое стакатто болтерного огня.

Опустилась тишина, люди у ворот стояли без движения. В переднем ряду Каншелл заметил послушницу, Ске Врис. Вдоль частокола шли мостки, на полтора метра ниже кончиков заостренных бревен, и по этой платформе к воротам сбегались охранники из числа колонистов. Один из наблюдателей подал знак, и из толпы выступили четыре человека, раскрывшие затем массивные створки. Внутрь вошел Кхи’дем с примагниченным к бедру шлемом, неся на руках труп, в котором не осталось почти ничего человеческого — тело напоминало мешок мяса со скотобойни. Тем не менее, легионер держал его очень бережно, и после передал приблизившимся колонистам. На плече Саламандра висел лазган, который он протянул Ске Врис.

— Ещё действует, — пояснил воин.

— Благодарим вас, великий господин, — поклонившись, ответила женщина.

Кхи’дем недовольно хмыкнул.

— Лучше бы твои люди не благодарили меня, а прекратили действовать столь безрассудно. Незачем так рисковать.

— У нас есть традиции, которые нужно соблюдать, — ответила послушница. — Таков наш священный долг. Я уверена, что и у вас есть такой же.

— Поступайте, как хотите, — ответил легионер, уходя.

Четверо колонистов, открывших ворота, теперь сами устремились наружу, спускаясь по склону плато и пропадая из виду.

— Что случилось? — спросил Каншелл, подойдя к Ске Врис. — Почему он оказался за стеной?

— Охотился.

— Охотился?! — у серва отпала челюсть. Люди не могли вести себя на Пифосе, словно хищники — они были всего лишь жертвами, и выживание колонистов зависело от понимания этого простого факта. К тому же, в деревне хватало припасов, поселенцы питались сухпайками, собранными в зоне посадки. Не самая изысканная пища, но их хватило бы до завершения строительства и организации многочисленных охотничьих отрядов, действительно способных прикончить одинокого ящера, не понеся серьезных потерь. Смертный, вышедший сейчас за частокол, просто-напросто совершал самоубийство.

— И для чего же он охотился? — уточнил Йерун.

Послушница посмотрела на него, как на дурачка.

— Для домов, разумеется.

Взглянув над плечом женщины на юрты и ужаснувшись, Каншелл снова уставился на Ске Врис. На деревянных каркасах были растянуты шкуры рептилий, превратившиеся в стены и крыши. Времени на дубление и сушку не было, так что на зданиях висела сама плоть чудовищ, очищенная и растянутая. Кожа ящеров оказалась настолько крепкой, что подошла для замысла колонистов, хотя Йерун решил, что обрабатывать такой материал не слишком приятно. Он делал юрты слишком органическими, практически живыми, и серв предпочел бы им хижину, построенную из бревен или земли. Вокруг осталось достаточно сырья, не пошедшего на ложи и частокол, но колонисты настаивали, что им необходимо укрытие под шкурами. Впервые увидев юрты, Каншелл решил, что кожа содрана с ящеров, убитых при очищении плато — и ошибся.

— Вы с ума посходили? — спросил серв.

Послушница улыбнулась.

— Неужели это безумие — жить, и, возможно, умирать, следуя своим обычаям? Своим верованиям? Разве ты не готов на такую жертву?

— Конечно, готов! — вспыхнув, ответил Йерун. — Но, если эти поверья неразумны…

— А твои — разумны?

У Каншелла не нашлось ответа. Его ошеломило, сбило с толку расстояние между традициями народа Ске Врис и Империума, на которое указывала послушница. Возможно, колонисты принадлежали к затерянному народу, никогда не знавшему преимуществ Имперского Мира. Впрочем, серв тут же отбросил эту мысль, думать над такими вопросами ему было не по чину. Если Аттика не заботит неортодоксальность этих людей, то Каншелл последует примеру капитана.

Стоя рядом со Ске Врис перед открытыми вратами, серв взволнованно вглядывался в проем, ожидая нападения ящеров. Судя по звукам, хищники рыскали в джунглях за частоколом — день ото дня их рычание становилось всё громче. Правда, никто так и не ворвался в поселение, а минуту спустя вернулись четверо колонистов, волочащих куски твари, убитой Кхи’демом. Ворота закрыли, и Ске Врис хлопнула в ладоши.

— Вот, — указала она, — мясо для пропитания, шкуры для укрытия. Мы потеряли, и мы приобрели.

— Сожалею о смерти твоего сородича, — произнес Йерун.

— Его будут поминать, он останется жить в нашей памяти, в стенах наших домов, — послушница раскинула руки, радостно обнимая мир. — И он умер на земле обетованной, о чем же здесь сожалеть?

Каншелл взглянул на открытую, сияющую улыбку женщины, услышал обрывки песен трудящихся колонистов. Эти люди не испытывали страха, терзавшего базу.

— Я завидую вам, — признался серв.

— Из-за чего?

— Как вы можете быть такими счастливыми?

— А почему бы и нет? — наклонила голову Ске Врис.

Ответ пришел в виде хриплого вопля с небес. Каншелл и послушница разом пригнулись, спасаясь от круто пикирующего летучего ящера, твари с десятиметровым размахом крыльев и головой, почти полностью состоящей из челюсти длиной больше человеческого роста. Выставив когти, чудовище обрушилось на одного из часовых, встреченное разрозненным лазерным огнем. Рептилия оказалась слишком быстрой, а стрелки — необученными, и со вторым, насмешливым криком ящер схватил стража. Кхи’дем уже бежал обратно, но хищник скрылся из виду прежде, чем легионер успел открыть огонь.

Ске Врис низко поклонилась Саламандру, опустившему болтер.

— Пожалуйста, вновь примите наши благодарности, господин, — воззвала она.

Кхи’дем уставился на послушницу с нескрываемым отвращением.

— Чему ты улыбаешься? Нравиться смотреть, как пожирают твоих людей?

— Вовсе нет, господин. Дело в том, что мы ступаем по земле, предначертанной нам, и каждое мгновение здесь усладительно. В конце концов, мы все умрем здесь,дома. Многовековая мечта осуществилась, и наша радость неодолима.

— Ваша радость просто безумна, — пробормотал Кхи’дем и ушел прочь.

Оглядев небо в поисках новых летучих хищников, Йерун никого не обнаружил, но вид мужчин и женщин, патрулирующих стену, не внушал доверия. Эти люди обращались с оружием, словно дети — неужели никто из них не имел боевого опыта? Каншелл не был солдатом, но, проведя жизнь на ударном крейсере, он не мог не набраться кое-каких базовых познаний в военном деле. Здесь же его окружали наивные дурачки, от которых при этом во многом зависела оборона поселения. Саламандр осталось слишком мало, и, пусть легионеры не собирались бросать людей на произвол судьбы, они не могли оказываться повсюду одновременно.

Железные Руки игнорировали деревню, Аттик распределил силы между охраной глубин каменной структуры и защитой базы. Колонистам следовало заслужить право на выживание, за исключением тех, кто работал в руинах — они приносили прямую пользу Х легиону, и поэтому космодесантники присматривали за ними. Время от времени с раскопок доносилось приглушенное, гулкое эхо выстрелов, сообщающее о новой атаке червей. Впрочем, ни одна из них не была такой же масштабной, как первая. Похоже, Железные Руки серьезно сократили численность подземных обитателей — существа, всей массой набросившиеся на врагов, вторгшихся в их владения, проиграли битву.

Но на поверхности дикие создания Пифоса все больше смелели. Казалось, что чудовища поняли слабость новых жертв, и, по одному-двое, всё чаще атаковали стену. Каншелл радовался, что пока обходилось без согласованных нападений целой стаи, но, прислушиваясь к рычащему хору в джунглях за частоколом, понимал: осталось недолго.

Ске Врис выпрямилась, все ещё улыбаясь в спину уходящему космодесантнику.

— А ты что думаешь, друг мой? — спросила она Каншелла. — Безумна ли наша радость?

— Возможно, вы не в своем уме. Все вы.

— Мы и вы вместе живем на этой планете. Мы наслаждаемся своей судьбой, а вы явно страшитесь своей. Так ли хорошо быть «в своем уме»?

Раздался бешеный рёв, за которым последовал топот массивных ног, сотрясающих землю. Нечто громадное врезалось в частокол, и трое часовых, быстро заняв позиции, открыли огонь. Стреляя, они смеялись, и в их хохоте звучало что-то легкомысленное, словно бойцов опьяняла вера. Каншелл поморщился, и Ске Врис взглянула на него всё с той же улыбкой. Лазерный огонь продолжался до тех пор, пока рёв не перешел в болезненное завывание, сменившееся тишиной. Смех не умолкал.

— Итак? — произнесла женщина.

— Я не знаю, — прошептал Каншелл.

— Ты ищешь силы.

Йерун кивнул.

— Сила приходит из веры.

— Да, я уже осознаю это.

— Превосходно! — Ске Врис схватила его за руку. — Быть может, настало время для совместного молебна.

— Я не уверен… — Каншелл встревожено посмотрел на ближайшую ложу.

— Так будь уверен. Скоро мы будем поминать павших товарищей, присоединяйся.

— Возможно, — уступил серв.

— Ты обретешь вдохновение, — пообещала послушница.

Йерун вернулся к юрте, где и провел остаток дня. Атаки ящеров продолжались, но почти все удалось отбить без жертв — только вечером один из часовых потерял равновесие и свалился за стену. Его крики оказались милосердно недолгими и почти не омрачили восторга остальных при виде убитого зверя. Задавшись вопросом, где проходит грань между оптимизмом и бессердечностью, серв почувствовал отторжение и решил, что не придет на поминки.

«Лучше, — подумал он, — буду работать, пока не прилетит транспортник с базы».

Каншелл не менял решения до начала службы. Услышанные песнопения заставили серва поднять голову от шкур, которые он помогал сшивать. Оказалось, что у первой ложи собрались сотни колонистов, заполнивших здание и толпившихся вниз по склону холма. Их поминальная песня звучала так же празднично, как и все, слышанные Йеруном прежде. Но в нее вплеталась мощь, делающая напев триумфальным.

Обогнув яму, Каншелл направился к ложе, прислушиваясь к песнопению, как никогда раньше. Оно говорило с сервом, заявляло о связи между ними. Ещё несколько дней назад Йерун смотрел на поющих колонистов сверху вниз, слыша в их напевах только ноты суеверия. Он считал эти песни признаком воспаленного воображения, отрицания твердых, основательных реалий вселенной.

Так Каншелл говорил себе. Теперь же серв думал, что заблуждался сам, не желая слышать истину, звучащую в музыке. Он отрицал славословия, потому что не хотел верить в существование создания, способного услышать и принять хвалу.

Подходя ближе, Йерун раскаивался в своей глупости. Вокруг завивались звуки сотен голосов, возносящихся в песне, и самого серва подгоняла жажда поклонения. Мелодия открывала горизонты бесконечных возможностей, требовала, чтобы Каншелл принял их, навязывала ему величие. Кожу пощипывало от касаний неразбавленных ощущений, грудь переполняли гордыня и смирение. Глубоко вздохнув, серв вздрогнул, почувствовав, что вдох превратился во всхлип. Подняв руку к щеке, Йерун ощутил влагу кончиками пальцев — из глаз текли слёзы, но зрение оставалось ясным.

Толпа расступилась, пропуская Каншелла, когда он добрался до основания холма. Поднимаясь на вершину, серв ощущал, что его несет какой-то бурный поток. Песня благоухала резким, сладким ароматом яблок, заполняла весь мир, отрезая Йеруна от повседневности. Он больше не чувствовал ног, плыл, а не шел наверх. Каншелл превратился в чистое сознание, душу, свободную от скорбной земной юдоли. Где-то далеко внизу тело серва подняло руки, готовясь взлететь на крыльях мелодии, и Йерун рассмеялся от такой самонадеянности. Он веселился, опьяненный чувствами, впервые с Каллинида избавившись от страха.

Оказавшаяся прямо перед сервом Ске Врис взяла его за плечи.

— Радостно видеть тебя здесь, брат, — произнесла послушница.

Её голос рассек счастливую дымку вокруг Каншелла, вернув его в реальность. Йерун снова оказался в своем теле, хотя испытываемый экстаз не ослаб. С усилием он вспомнил, как составлять звуки в слова.

— Спасибо.

— Пройди вперед.

Ложа была набита до отказа, но каким-то образом люди сумели подвинуться. Перед Каншеллом возникла дорожка, ведущая к центру помещения, и Ске Врис жестом пригласила серва подойти к ждущему там жрецу. Йерун решил, что это господин послушницы, хотя он никогда не видел лица высокого человека. Даже сейчас жрец не снял капюшон — а ведь он танцевал, выделывая гибкие и воинственные па. Он был бойцом в той же мере, что и верующим. Посох означал сан жреца и повергал в ужас его врагов; под развевающимися в пляске одеяниями мелькало обмундирование солдата. Пусть намного менее крупный, чем космодесантник, святой человек казался гигантом рядом с другими колонистами. Прочие жрецы, в таких же одеяниях с поднятыми капюшонами, окружали его, словно зеркала, отражающие танец повелителя. Почти столь же высокие, как и их господин, они были намного худощавее — их движения порождали мелодию, а верховный жрец лучился силой. И, кроме того, на нем сходилась паутина света.

Свет.

Невероятные линии, увиденные Каншеллом в пустой ложе, теперь стали ещё более отчетливыми. Серв пораженно смотрел на невозможное явление — снаружи стояли глубокие сумерки, и, хотя вокруг строения пылали факелы, они не могли быть источником такого яркого света. Сияние струилось через щели в стенах, как будто ложа находилась внутри самой звезды Пандоракс. Как и прежде, чем ближе Йерун подходил к центру, тем больше смыслов обретала паутина, понемногу становясь языком. Позволь Каншелл, она могла бы заговорить с ним. Линии света несли послание, которое слышал верховный жрец, и гигант танцевал, радуясь ему. Нити паутины сплетались с рунами на одеяниях повелителя, серв видел в них призыв и ответ, постоянную смену ролей. В одно мгновение жрец обращался к сверхъестественному, в следующее — уже откликался на божественные воззвания.

Теперь, наконец, Йерун ощутил, что понимает колонистов. Серв осознал, как они сохраняют непоколебимую надежду, невзирая на то, сколько людей погибает в челюстях Пифоса. Верующие просто не могли поступать иначе.

Жрец остановил танец, но, хотя свет не двигался, его очертания оставались настолько запутанными, что взгляд Каншелла продолжал плясать на нитях паутины. Он двигался от начала к концу, от края к центру, по кругу и спирали, создавая гипнотическое, пьянящее чувство. Великан протянул руки, раскрытыми ладонями к серву.

— Добро пожаловать, — сказал верховный жрец. — Встань рядом со мной.

Его голос звучал низко и грубо, но вместе с тем текуче, словно шепот ледника.

Йерун двинулся вперед — прежде он ступал с сомнением, но теперь испытывал нетерпение и в спешке почти споткнулся, охваченный радостью. Он побежал к жрецу.

В трех шагах от центра, когда послание уже кристаллизовалось перед сервом, становясь грандиозной истиной на краю откровения, он помедлил и неуверенно моргнул. Ноги Каншелла словно приросли к полу.

— Что тревожит тебя? — спросил верховный жрец.

Серв сглотнул. У него запеклись губы, пересохло горло, и хмельной аромат яблок манил Каншелла, даря надежду освежиться. Но он не мог, не должен был… Надо подождать.

— Чего-то… — прохрипел Йерун и умолк, затем попробовал снова. — Чего-то не хватает.

— Да? — наклонил голову жрец.

Каншелл попробовал отвернуться — возможно, если удастся закрыть глаза, то он сможет сконцентрироваться и понять, что здесь не так.

— Я чувствую… — серв беспомощно замолчал.

— Ты ещё не дома, — произнес жрец, и Каншелл едва не расплакался от благодарности.

— Да!

Именно так всё и было. Он пока ещё не стал здесь своим, хотя и мечтал об этом так же сильно, как страшился ночей на базе.

— Наша песня и это место всё ещё непривычны тебе. Ты должен обрести уверенность, получить знак, что не предаешь собственную веру, присоединяясь к нашей службе.

— Да, — повторил серв, вновь заливаясь слезами.

— А если я скажу, что наши религии одинаковы?

— Хотелось бы в это верить.

Хотя лицо жреца скрывалось под капюшоном, Йерун не сомневался, что собеседник улыбнулся.

— Иногда для поддержания веры необходимо доказательство, и ты получишь его. Приходи к нам снова и принеси символ своей религии. Так ты узнаешь правду и возрадуешься, присоединившись к нам.

— Спасибо, — прошептал Каншелл.

Он попытался уйти, но ощутил слабость в ногах и понял, что упадет, если попытается сделать шаг. Но тут на помощь пришла Ске Врис, закинув руку серва себе на плечо. Приникнув к послушнице, Йерун проковылял к выходу из ложи, и, оказавшись снаружи, заметил в задних рядах несколько других слуг легиона, следивших за ритуалом с глубокой завистью на лицах. Песнопения всё так же гремели в ушах Каншелла, сердце отзывалось на их прикосновения могучими ударами, полными освобожденной силы веры. Серва пронизывало предчувствие, видение того, что может произойти. Думая о силе, пришедшей к нему после утренней молитвы, Йерун представлял, насколько могущественнее стал бы круг верующих, будь в нем столько же людей, что и в толпе у ложи. Вознесение хвалы Императору так, как Он того достоин, открыто и многими сотнями уст — это, не сомневался Каншелл, нанесло бы страху смертельный удар.

И зачем останавливаться на этом? Видение серва расширялось, он представлял тысячи, миллионы, миллиарды верующих, в полный голос славящих Императора. Дыхание замерло в груди Йеруна. Он не был жестоким человеком, никогда не сражался, чистил и чинил оружие, знал, как оно называется и используется, но ни разу в жизни не выстрелил из него. Он был Йеруном Каншеллом, сервом-разнорабочим, незначительной, легко заменимой шестеренкой в механизме Х легиона, и ничем большим. Но ради воплощения этой мечты он готов был убивать.

Манящее, красочное видение не оставило серва, когда он поднялся на борт транспортника, отправлявшегося на базу. Лишь спустившись на посадочную площадку и услышав звуки из-за стен лагеря, Йерун понял, что образы померкли. Остался только зов грядущего, и Каншелл уцепился за него, за обещание силы — а тем временем страх вернулся, отращивая новые когти и клыки, создавая новые способы убийства надежды.

Юная ночь распевала под совсем иной мотив. Разносилась песня хищников, и в ушах серва звучали новые призывы и ответы: рыки альфа-существ, отклики их стай. Вокруг базы неожиданно собралось множество ящеров, ещё утром ничто не предвещало подобной какофонии — но сейчас бессчетные рептилии вызывающе ревели за стенами, насмехаясь над своими жертвами.

Каншелл уходил с посадочной площадки, не торопясь в общежитие. По-прежнему ощущая слабость в ногах, он постоял на открытом месте между зданиями. Завывание во тьме мучило серва, словно челюсти тварей уже смыкались на его голове.

Там Йеруна и обнаружила Танаура, выглядевшая так же измученно внешне, как он чувствовал себя внутренне. Впрочем, очертания скул Агнес всё ещё казались выкованными из железа.

— Сколько времени это продолжается? — спросил Каншелл.

Болтерный огонь со стены. Рев, сменяющийся визгом и затем тишиной. Отзвуки осады поселения на плато. Чудовища, пробующие оборону на зуб.

— Всё началось утром, и в течение дня они продолжали наглеть, — объяснила Танаура.

— Почему? — спросил Йерун в пустоту. Поведение «здешних» ящеров волновало его сильнее, чем атаки на частокол — уязвимость поселения выглядела очевидной, но лагерь Железных Рук был укрепленной позицией, с прочными стенами, которые защищали воины, могучие, как боги. Почему же хищники нападают на подобную цель, и с таким упрямством?

— Не надеются же они прорваться внутрь? — добавил Каншелл.

— Это животные, — ответила Агнес, — им неведома надежда.

— Правда? А что же их здесь держит?

«Ещё как ведома, — подумал Йерун. — И они надеются испить нашей крови».

Треск сломанных ветвей. Грохот тяжелых тел, сталкивающихся между собой. Яростное и болезненное рычание.

Некоторые чудовища, устав ждать, начали грызться друг с другом.

— Я не знаю, — Танаура с деланным пренебрежением пожала плечами. — Может, надежда у них и есть, но разума точно нет. Внутрь ящерам не попасть, легионеры уничтожают тварей, как только те подбираются к стене.

— А когда закончатся боеприпасы?

— До этого не дойдет.

— Ты говоришь с такой уверенностью…

— Легион не навсегда останется здесь, — Агнес говорила так, словно сама принимала решения. Каншелл едва не одернул женщину за самонадеянность, но потом увидел, как горят её глаза. Решимость, надежда, страсть, провидение… Всё это пылало во взгляде Танауры — как и отчаяние.

— Войну нужно вести не здесь, — сказала она серву.

— Но онаведется здесь, — возразил Йерун.

Рев за стеной стал ещё громче, звуки напоминали вздымающуюся волну, готовую поглотить их всех и никогда не схлынуть. А внутри лагеря ждали своего часа помыслы глубокой ночи, жаждущие испытать веру Каншелла.