Дни бежали. Елена Львовна уехала обратно в деревню, не добившись толку от племянницы и простясь с нею за это довольно холодно. Людмила Александровна чувствовала за собою вину – видела, что тетка ждет от нее откровенности, но правды открыть, конечно, не могла, а солгать не умела.

– Что мне выдумать на себя? что ей сказать? – металась она. – Любовь, что ли, какую-нибудь сочинить… Да ведь не выйдет ничего: она всю жизнь читала в моей душе, как в книге, – сразу заметит, что я обманываю.

Провожая Елену Львовну на вокзал, Верховская все как будто порывалась заговорить с нею о чем-то, но всякий раз смущенно осекалась на первом же слове, так что старуха, утомленная ее нервною суетливостью, под конец прикрикнула на нее:

– Да будет тебе корчиться, как береста на огне! Ну – не удостоена твоим доверием, прячешь от меня что-то, и не надо мне твоих секретов. Молчи! и – главное – не терзайся, пожалуйста, из-за этого угрызениями совести… Этакая мнительная женщина: просто смотреть досадно!

– Да нет, я ничего, я ничего… – забормотала Верховская.

– Только смотри, Людмила! – строго продолжала Елена Львовна. – В тайны твои лезть я не хочу – секретничай, пожалуй. Но – раз ты прячешь их от меня, нехороши, должно быть, твои тайны! Так помни: если я, помимо тебя, узнаю что-нибудь темное, нехорошее – помни, не прощу. Ты что-то дуришь! Опомнись, возьми себя в руки, – не для себя ведь живешь… уже не молоденькая… уже у тебя муж, дети.

Верховская отвечала тетке какою-то жалкою улыбкою.

– Да, да… муж, дети… не беспокойтесь за меня, тетя: это я помню хорошо, всегда помню. А что вы думаете, будто я не откровенна с вами, – не стану спорить: может быть, сознаюсь, есть немножко… Но теперь еще рано, а когда будет можно, я вам все сама скажу – как в детстве… помните?

«Так и есть: любовник и собирается расходиться с мужем», – мелькнуло в голове Елены Львовны. Взгляд ее стал еще строже. Она пожевала губами и сухо сказала:

– Хорошо, я буду ждать. Что же? Ведь не в последний раз видимся…

«Нет, нет, – думала Людмила Александровна, возвращаясь домой. – Мы именно в последний раз виделись. Веревка лопнула – ее не связать без узла. Прощай, моя дорогая тетя! Я тебя потеряла… и так, человека за человеком, растеряю всех, всех…»

Когда Аркадию Николаевичу Сердецкому хотелось хорошо и много работать, он уезжал из Москвы к кому-либо из своих деревенских друзей и там – «вдали от шума городского и от вседневной суеты» – писал по целым дням, пока не сходил с него трудовой стих. Теперь ему оказывала гостеприимство старуха Алимова. Он жил в ее имении уже третью неделю. Первый вопрос его возвратившейся хозяйке был о Людмиле Александровне. Алимова только рукою махнула. Аркадий Николаевич омрачился:

– И по-прежнему этот неестественный интерес к ревизановскому делу?

– Представьте, да.

– Раздражение против Петра Дмитриевича, ссоры с детьми и мужем?

– Да, да, да.

– Гм…

Аркадий Николаевич долго ходил по комнате, теребя свои густые седины. А Елена Львовна говорила:

– Уж позвольте быть с вами откровенною. Покаюсь вам: никогда я не имела о Людмиле дурных мыслей, а сейчас начинаю подозревать, – не закружил ли ее какой-нибудь франт? Знаете: седина в голову – бес в ребро.

Сердецкий молчал.

– Только – при чем тут ревизановское дело? – продолжала Алимова. – Ума не приложу. А есть у нее какой-то осадок в душе от этой проклятой истории – это вы правы: есть. И много тут странностей. Представьте вы себе: когда она гостила у меня в деревне – хоть бы словом обмолвилась, что Ревизанов возобновил с ними знакомство, обедал у них и у Ратисовой… Затем… не следовало бы рассказывать, – ну, да вы свой человек, вы, после меня, любите Милочку больше всех… Так уж я вам все, как попу на духу… Синев Петя уверяет, будто Людмила выехала ко мне пятого числа, то есть накануне дня, как был убит тот несчастный; между тем у меня в календаре приезд ее записан под шестым… я отлично помню.

– Все врут календари! – насильственно улыбнулся Сердецкий.

Совпадение этого обстоятельства с его подозрениями озадачило его. Старуха энергично потрясла головою:

– Нет, мой не врет. Вы знаете, как я аккуратна.

– Но в таком случае… Людмила Александровна либо почему-то ехала к вам вместо четырех часов целые сутки, либо провела эти сутки неизвестно где?

– Выходит, что так…

– Вы не пробовали спрашивать ее об этом?

– Нет.

– Почему?

Елена Львовна опустила глаза:

– Страшно, Аркадий Николаевич, сказала же я вам. А вдруг она ответит что-нибудь такое… Каково будет слушать мне, старухе? Ведь она мне не чужая.

Сердецкий вздохнул и почесал себе переносье.

– В делах, подобных ревизановскому, – начал он, – мне всегда страшно одно: судебная ошибка… чтобы не пострадал невинный человек. Эта Леони… камелия эта, арестованная сначала… какой опасности она подвергалась!

Елена Львовна зорко смотрела на него.

– Но ведь ее выпустили, – сухо сказала она, – что же ее жалеть?

– Дело не кончено. Не Леони, так другую заподозрят…

– Аркадий Николаевич! Да ведь надо же найти наконец, кто виноват?!

Сердецкий долго молчал и наконец, глядя в другую сторону, отозвался глухим голосом:

– Да, Елена Львовна! надо найти, кто виноват! И меня изумляет и огорчает: зачем Людмила Александровна не хочет помочь этим поискам?

Елена Львовна шумно поднялась с места:

– Людмила?!

– Да, да, Людмила, десять, сто, тысячу раз Людмила, – раздраженно заторопился Сердецкий.

– Вы… вы думаете…

– Я ничего не думаю, – остановил ее литератор, – я только пробую разные предположения, строю хоть сколько-нибудь возможные системы… Ревизанов когда-то считался женихом Людмилы Александровны… Скажите, Елена Львовна, не обижаясь напрасно за нашу общую любимицу: вы не думаете, что старая любовь не ржавеет? и что… тьфу, черт! как трудно говорить о подобных вещах, когда дело касается близкого человека…

– Я понимаю вас, Аркадий Николаевич, – печально сказала Елена Львовна. – Но – нет! Ревизанов был слишком противен Людмиле, она его ненавидела…

– Вот именно, как вы изволили выразиться, он был ей уж как-то слишком противен, точно напоказ… Под такою откровенною ненавистью очень часто таится скрытая влюбленность… А ведь покойный был – надо же признаться – мужчина обаятельный и, кроме того, нахал великий: обстоятельство весьма важное. Донжуаны его типа видят женщину насквозь и показных ненавистей не боятся. Они умеют ловить момент. Сейчас – негодяй! мерзавец! презренный! А через минуту – случится чувственный порыв да подвернулись своевременно мужские объятия, дерзкие, безудержные, – глядь, вот тебе на! и уже не негодяй, а милый, хороший, прекрасный…

– Следовательно, по вашему мнению…

– По моему мнению, Ревизанов увлек Людмилу Александровну; между ними, вероятно, были свидания; и… и тогда объясняется, где провела она свои таинственные сутки, когда ее не было ни дома, ни у вас в деревне…

Елена Львовна сурово молчала.

– Не похоже все это на Людмилу, – сказала она наконец тихо, с сомнением в голосе.

Литератор пожал плечами:

– А между тем все данные говорят за мое предположение. И ее таинственное исчезновение, и этот посмертный интерес к человеку, которого она будто бы ненавидела, и удрученное состояние, небывалая замкнутость в самой себе, очень похожая на раскаяние, на поздние угрызения совести…

Елена Львовна вздрогнула.

– В чем? – быстро вскрикнула она, бледнея.

Сердецкий, не глядя, ответил странным, протяжным голосом:

– Как в чем? Да разве может легко отозваться падение на такой женщине, как Людмила Александровна?

У Елены Львовны отлегло от сердца, и краска возвратилась на лицо ее.

– Да… вы вот о чем, – пролепетала она.

А он говорил, делая вид, что не замечает ее волнения.

– Сдается мне, что они – Ревизанов и Людмила Александровна – виделись в ночь пред тем, как этот несчастный был зарезан…

– Но ведь в таком случае!.. – вскричала Елена Львовна.

– Что? – холодно спросил Сердецкий.

– В таком случае, – пролепетала Алимова, – ее могут… тоже… подозревать…

Длилось долгое молчание, прежде чем Сердецкий заговорил снова.

– Подозревать Людмилу Александровну в убийстве Ревизанова, – сказал он решительно, – конечно, бессмысленно. Я думаю проще. В вечер перед убийством она имела с ним свидание…

– Когда? Официант Иоган служил ему, и он был один еще в двенадцатом часу ночи.

– Разве не приезжают на свидания и позже двенадцати часов? Они расстались, Людмила поехала в деревню к вам, а Ревизанов был тою же ночью зарезан.

– Кем, Аркадий Николаевич? кем? Ведь уже установлено, что убийца – дама!

– Господи помилуй! Установлено… Да кто же это установил? Непогрешимые какие!.. Потому что дама была у Ревизанова в ночь его смерти, – так дама и зарезала его непременно? А если дама эта ушла, да не затворила за собой дверей, да, вместо нее, вошел первый попавшийся лакей или жилец гостиницы и покончил с Андреем Яковлевичем?.. Ведь даже трудно установить, был он ограблен или нет… Почем знать, сколько было у него денег с собою?.. А разве уж обязательно: если убийство с грабежом, то вор должен обобрать с жертвы все деньги, часы, цепочку, перстни? Зачем? Цапнул из бумажника несколько пачек кредиток – и готово: обеспечен на всю жизнь, только беги да не попадайся. Нет, что Людмила Александровна причастна к смерти Ревизанова, – этому я не верю и этого не предполагаю. Но что она была с ним в близких отношениях и могла бы лучше, чем кто-либо, одна она могла бы дать сведения о его предсмертных часах и таким образом бросить хоть слабый луч света на это темное дело – вот в чем я, наоборот, почти уверен.

Елена Львовна сидела, нерешительно разводя руками.

– Не могу поверить, не могу вообразить… Связь, возобновленная после восемнадцати лет… и если бы вы знали, как резко была она порвана, при каких тяжелых обстоятельствах! Если Людмила когда-либо кого ненавидела, так это именно покойного, и имела основание: он стоил ненависти, потому что поступил с нею очень гнусно…

– «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей»… Забыли?

– Да и ему-то что за неволя была за нею гоняться? Он – избалованный Дон-Жуан, а она уже не первой молодости…

– А прихоть? Да и что вы говорите: избалованный… не первой молодости. Людмила до сих пор красавица – на какой угодно избалованный вкус. А этих пресыщенных прихотников я знаю. Подобный господин способен преследовать женщину даже без всякой любви, а просто потому, что вот оригинально: потому, что она Верховская, что у нее чудная репутация, прекрасные взрослые дети, что она не имеет и никогда не имела любовника, и есть свинское блаженство осквернить все это, растоптать, залить грязью…

– Не верю, Аркадий Николаевич… Представить себе не могу.

Оба замолчали.

– А впрочем, – тяжело вздохнула Алимова, – все бывает… все! враг горами качает. У меня-то, пожалуй, больше, чем у всех других, оснований поверить вашему объяснению. Может быть, и так в самом деле: и впрямь согрешила, а теперь казнится… Эх, горе, горе, горе – слабость наша женская!