В декабре пришли новости об Утере: он оставил Лондон и приехал на Рождество в Винчестер. Я отправил ему послание, ответа не получил и снова поехал вдвоем с Кадалем туда, где посреди равнины одиноко высился покрытый инеем Хоровод Великанов. Было двадцатое декабря.

Мы остановились в ложбине невдалеке от Хоровода, привязали коней и развели костер. Я боялся, что ночь будет облачная, но стоял мороз, небо было ясное, и звезды роились на небе, как пылинки в лунном луче.

— Иди поспи — если, конечно, сможешь уснуть на таком холоде, — сказал Кадаль. — Я тебя разбужу перед рассветом. А с чего ты взял, что он приедет?

Я не ответил.

— Ну ладно, ты маг, тебе виднее. На случай, если твоя магия не поможет тебе заснуть, вот тебе лишний плащ. Разбужу тебя вовремя, так что не дергайся.

Я послушался его, закутался в два слоя толстой шерстяной ткани и лег у костра, подложив под голову седло, и скорее дремал, чем спал. До меня долетали все ночные звуки и шорохи, окруженные бездонным безмолвием равнины: вот потрескивает хворост в костре, вот Кадаль подбрасывает в костер новые дрова, вот пасущиеся рядом кони щиплют траву, заухала охотящаяся сова… И потом, незадолго до рассвета, звук, которого я ожидал: по земле до меня дошел далекий ровный гул — приближающийся топот копыт.

Я сел. Кадаль, с заспанными глазами, мрачно буркнул:

— По-моему, у тебя еще час.

— Ничего. Я выспался. Приложи ухо к земле и скажи, что ты слышишь.

Он наклонился, прислушиваясь — наверно, секунд пять, — потом встал и пошел к лошадям. В те времена люди, услышав скачущих в ночи всадников, действовали не раздумывая.

Я остановил его.

— Все в порядке. Это Утер. Как ты думаешь, сколько там лошадей?

— Двадцать. Может, тридцать. Ты уверен?

— Совершенно уверен. Седлай коней и держи их наготове. Я пойду внутрь.

Был час меж ночью и рассветом, когда воздух совершенно неподвижен.

Они скакали галопом. Казалось, вся застывшая от мороза равнина наполнилась топотом копыт. Луна села. Стоя рядом с камнем, я ждал.

Он оставил отряд поодаль и поехал дальше только с одним спутником. Меня заметили не сразу, но, должно быть, увидели в ложбине догорающий костерок Кадаля. Ночь была довольно светлая от звезд, поэтому они ехали без факелов и хорошо видели в темноте: двое направились коротким галопом прямо к наружному кругу Хоровода, и поначалу я подумал, что они собираются въехать в Хоровод верхом. Но кони остановились, оскользнувшись на инее, и король спрыгнул наземь. Я услышал звон — он перебросил повод своему спутнику.

— Выводи его, — услышал я, и затем король подошел ко мне — стремительная тень, шагающая сквозь исполинские тени Хоровода. — Мерлин?

— Да, государь?

— Странное ты выбрал время. Что, обязательно было вытаскивать меня сюда среди ночи?

Его голос звучал бодро. Утер был не любезнее, чем обычно. Но он все же приехал.

— Ты хотел посмотреть на то, что сделано, — ответил я. — И сегодня — ночь, когда я могу тебе это показать. Хорошо, что ты приехал.

— Что ты мне хочешь показать? Видение? Один из твоих снов? Предупреждаю, я…

— Нет. Ничего такого здесь нет, по крайней мере сейчас. Но здесь есть нечто, что я хотел показать тебе, и это можно увидеть только сегодня ночью. Боюсь, нам придется еще немного подождать.

— А долго? Холодно же!

— Недолго, государь. До рассвета.

Он стоял напротив меня, по другую сторону король-камня, и в слабом звездном свете я видел, что он смотрит на него, опустив голову и поглаживая подбородок.

— Тогда, в первый раз, когда ты стоял в ночи у этого камня, люди говорили, что у тебя видения. Теперь мне рассказывают в Винчестере, что, когда он лежал при смерти, он говорил с тобой так, словно ты был в спальне и стоял в ногах его кровати. Это правда?

— Да.

Он резко вскинул голову.

— Ты хочешь сказать, что там, на Килларе, ты знал, что мой брат умирает, а мне ничего не сказал?

— Это было ни к чему. Если бы ты знал, что он болен, ты все равно не смог бы вернуться быстрее. А так ты плыл обратно со спокойной душой. В Каэрлеоне, когда он умер, я сказал тебе об этом.

— Клянусь богами, Мерлин! Не тебе судить, о чем говорить, а о чем не стоит! Ты не король и должен был сказать мне.

— Ты тогда тоже не был королем, Утер Пендрагон. Я сделал так, как приказал мне он.

Я видел, как он дернулся — и снова застыл.

— Сказать можно все, что угодно!

Но по голосу Утера я понял, что он мне поверил и что я и это место вселяют в него благоговейный страх.

— А теперь, пока ждем рассвета и того, что ты хочешь мне показать, давай разберемся в наших отношениях. Ты не можешь служить мне так, как служил моему брату. Хочу, чтобы ты это знал. Я не нуждаюсь в твоих пророчествах. Мой брат ошибался, когда говорил, что мы будем вместе работать для Британии. Нашим звездам не сойтись вместе. Признаюсь, я был слишком резок с тобой тогда, в Бретани и на Килларе. Я прошу прошения, но теперь уже поздно. У нас с тобой разные пути.

— Да. Я знаю.

Я сказал это без особого выражения — просто согласился и с удивлением услышал, что Утер тихо рассмеялся себе под нос. Он довольно дружелюбно хлопнул меня по плечу.

— Ну, значит, мы друг друга понимаем! Я и не думал, что это будет так просто. Если бы ты знал, как с тобой легко после всех этих просителей, молящих о помощи, взывающих к милосердию, выпрашивающих милостей!.. А единственный человек в королевстве, действительно имеющий право чего-то от меня требовать, соглашается идти своей дорогой и предоставляет мне идти своей?

— Конечно. Наши пути еще пересекутся, но не теперь. А когда это произойдет, нам придется действовать вместе, хотим мы того или нет.

— Посмотрим. Да, конечно, ты обладаешь силой — но что мне в твоей силе? Мне не нужны жрецы и попы!

Он говорил резко и добродушно, словно пытаясь развеять странные чары этой ночи. Утер твердо стоял на земле обеими ногами. Амброзий понял бы, о чем я говорю, но Утер поспешил вернуться на тропу людей, как собака к кровавому следу.

— Ты, похоже, уже неплохо послужил мне — там, на Килларе, и здесь, с этими Висячими Камнями. Так что я все же тебе чем-то обязан — хотя бы за это.

— И еще послужу, чем смогу. Если я понадоблюсь, ты знаешь, где меня искать.

— Не при дворе?

— Нет, в Маридунуме. Там мой дом.

— Ах да, та знаменитая пещера! Думается мне, ты заслуживаешь большего.

— Мне ничего не надо, — ответил я.

Стало немного светлее. Я увидел, как Утер бросил на меня косой взгляд.

— Я говорил с тобой сегодня, как еще ни с кем не говорил. Ты все еще не можешь забыть мне былых обид, Мерлин-бастард?

— Я не держу на тебя зла, государь.

— Ни за что?

— Разве что за одну девушку в Каэрлеоне. Но это, считай, ничто.

Он уставился на меня. Потом усмехнулся.

— За которую?

— Не важно. Ты все равно ее забыл.

— Клянусь собакой, я тебя недооценивал!

В его голосе даже появилось что-то вроде теплоты. «Если бы он знал, — подумал я, — как он посмеялся бы надо мной!»

— Говорю, это не важно, — ответил я, — Это и тогда ничего не значило, а теперь тем более.

— Ты так и не объяснил, зачем меня сюда вытащил в этот час. Погляди на небо — дело к рассвету. И давно пора: кони замерзнут.

Он поднял голову и посмотрел на восток.

— Хороший день будет. Интересно взглянуть, что ты тут понастроил. Знаешь, теперь-то я могу сказать: Треморин утверждал, что это невозможно до тех пор, пока я не получил твое послание. Пророк ты или нет, а польза с тебя, Мерлин, все же есть.

Становилось все светлее, тьма постепенно рассеивалась. Теперь я отчетливо видел его: он стоял, вскинув голову, и снова поглаживал подбородок.

— Хорошо, что ты приехал ночью, — сказал я, — Я признал тебя по голосу. Днем бы тебя не узнал. Ты бороду отпустил…

— Так оно царственней, верно? Во время войны просто некогда было бриться. К тому времени, как мы дошли до Хамбера…

И он принялся рассказывать мне о кампании. Он говорил совершенно свободно и естественно, в первый раз за все время, что я его знал. Быть может, потому, что теперь я был единственным его родичем среди всех его подданных. Родная кровь — не водица, как говорится. Он рассказывал о войне на севере, о битвах, о дымящихся развалинах, что оставили за собой саксы.

— Рождество мы проведем в Винчестере. Весной я буду короноваться в Лондоне, и уже…

— Подожди.

Я не хотел так невежливо обрывать его на полуслове, но небо и пронзительный свет давили на меня — мне некогда было подбирать слова, с какими надлежит обращаться к королю.

— Началось! — быстро сказал я, — Встань рядом со мной у подножия камня.

Я отступил от него на шаг и встал у подножия длинного король-камня, лицом к горящему востоку. На Утера я не смотрел — не до того было. Я слышал, как он шумно втянул воздух, словно бы в гневе, потом сдержался, подошел, сверкнув самоцветами и кольчугой, и встал рядом со мной. У наших ног лежал камень.

На востоке ночь истаяла, разошлась, как отдернутая занавесь, и показалось солнце. Луч света, словно брошенный факел или огненная стрела, пронзил серый воздух и провел черту от горизонта к король-камню, что лежал у наших ног. Наверно, секунд двадцать огромный часовой-трилитон высился перед нами суровой черной рамой, обрамляющей сияние зимнего неба. Потом солнце поднялось над горизонтом — так быстро, что было видно, как вытянутый овал тени круга Висячих Камней движется по земле, расплывается и тает в ярком свете зимнего утра.

Я взглянул на короля. Он смотрел на камень. Глаза его были широко раскрыты и пусты — нельзя было прочесть его мыслей. Потом он поднял голову и отвернулся, переведя взгляд на внешний круг, на огромные камни, закрывавшие солнце. Медленно шагнул в сторону и, повернувшись на каблуках, обвел взглядом весь круг Висячих Камней. Я увидел, что бородка у него рыжеватая и вьющаяся, волосы отросли длиннее, чем раньше, и на шлеме полыхнул золотой обруч. Глаза у него были голубые, как дым костра поутру.

Наконец он посмотрел мне в глаза.

— Неудивительно, что ты улыбаешься. Зрелище очень впечатляющее.

— Эго от облегчения, — ответил я. — Эти расчеты стоили мне нескольких бессонных недель.

— Да, Треморин рассказывал, — Он смерил меня неторопливым, оценивающим взглядом, — Рассказывал и о твоих словах.

— О каких словах?

— «Я возведу на его могиле памятник из самого света».

Я ничего не сказал.

Он медленно произнес:

— Я уже говорил тебе, что ничего не смыслю ни в пророках, ни в священниках. Я простой солдат и думаю так же. Но это — то, что ты сделал здесь, — я понимаю. Быть может, здесь найдется место для нас обоих. Я говорил тебе, что проведу Рождество в Винчестере. Поедем со мной?

Он приглашал, а не приказывал. Мы говорили через камень. Это было началом чего-то, но чего — мне пока не дано было видеть. Я покачал головой.

— Весной — может быть. Хотел бы посмотреть на твою коронацию. Когда понадоблюсь тебе, зови, приду, можешь быть уверен. Но сейчас мне нужно домой.

— В свою нору? Ну что ж, если это то, что тебе нужно… Видит бог, не много же тебе надо! Ты в самом деле не хочешь ничего попросить у меня? Люди будут плохо думать о короле, который ничем не вознаградит тебя за это, — сказал он, указывая на стоячие камни.

— Я уже получил награду.

— Опять же в Маридунуме. Дом твоего деда подошел бы тебе куда больше. Почему бы тебе не поселиться там?

Я покачал головой.

— Дом мне ни к чему. Но я принял бы в дар холм.

— Ну так бери его. Мне говорят, что отныне люди будут звать его Холмом Мерлина. Ну вот, уже совсем светло, и кони, наверно, замерзли. Если бы ты был солдатом, Мерлин, ты бы знал, что есть одно, что важнее гробниц королей: не давать коням застаиваться.

Он снова хлопнул меня по плечу, развернулся, взметнув полы алого плаща, и зашагал к ожидающей его лошади. А я пошел искать Кадаля.