Двадцать восьмого октября 1918 года возбужденные толпы пражан срывали флаги, гербы, вывески с черным на желтом фоне двуглавым орлом австрийских Габсбургов. Из пепла векового порабощения рождалась независимая Чехословакия.

А в марте 1921 года на пражских улицах появились плакаты, на которых черным по желтому было набрано:

«Да здравствует император Франц-Иосиф Первый!» — воскликнул

Бравый солдат Швейк,

похождения которого во время мировой войны описывает

ЯРОСЛАВ ГАШЕК

в своей книге

ПОХОЖДЕНИЯ БРАВОГО СОЛДАТА ШВЕЙКА

во время мировой и гражд. войн у нас и в России.

Переводы книги на правах оригинала выходят одновременно с чешским изданием во Франции, Англии, Америке.

Первая чешская книга, переведенная на важнейшие языки мира!

Лучшая юмористически-сатирическая книга мировой литературы!

Триумф чешской книги за границей!»

В то время, когда составлялся этот рекламный текст, не был еще дописан даже первый из тоненьких выпусков по 32 странички, которые затем еженедельно (правда, с нередкими перебоями) выходили до конца жизни; автора и продавались по 2 кроны за штуку. И все же Гашек, в сущности, не обманывал своих будущих читателей. И не только потому, что книга его впоследствии была переведена на множество языков и действительно стала одним из лучших произведений мировой сатирической литературы, но и потому, что рядовой Йозеф Швейк уже не одну версту прошагал по печатным страницам и давно занял место в шеренге литературных героев.

Впервые он появился на свет еще в мае 1911 года. Однажды, вернувшись поздно вечером домой, Гашек сел к столу и написал на листке бумаги заголовок рассказа: «Идиот в воинской части», но тут же уснул с пером в руке. На другой день, едва проснувшись, он сказал: «Вчера у меня была какая-то блестящая идея. Только вот ничего не помню». А найдя наконец листок с заглавием, произнес: «Да, так оно и было, но как это было?» — и принялся писать. Через несколько дней в юмористическом журнале «Карикатуры» (издавал его замечательный чешский художник Йозеф Лада, позднее иллюстрировавший роман Гашека) было опубликовано первое произведение о Йозефе Швейке — рассказ «Поход Швейка против Италии». Цикл рассказов об «идиоте в воинской части» лег в основу сборника юморесок Ярослава Гашека «Бравый солдат Швейк и другие удивительные истории» (1912), который открыл молодому сатирику дорогу к книжным издателям.

В дальнейшем писатель уже не расставался со своим героем. Под одним из писем с фронта он подписался — «Швейк». Биография персонажа тесно переплетается с биографией автора. Но и до этого жизнь Гашека была своеобразной репетицией творчества. Его человеческая судьба не менее удивительна, чем его книги.

Родился Гашек 30 апреля 1883 года в Праге, в семье учителя реальной гимназии. Когда умер отец, Ярославу было тринадцать лет. С этого времени начинается его самостоятельная трудовая жизнь. Цикл юморесок «В старой аптеке», рассказы о церковниках и другие произведения воссоздают картины и лица, запавшие в сознание писателя, когда он прислуживал в костеле или был «мальчиком» в москательной лавке.

В 1899 году Гашек поступает в коммерческое училище, или, как называли его официально, — Торговую академию. В период пребывания там он самостоятельно изучает русский язык, увлекается литературой. Наряду с чешскими и западными классиками его любимыми писателями становятся Пушкин, Гоголь, Чехов. Особенно близок молодому Гашеку Максим Горький. Плутая по улочкам Праги и бродяжничая по Австро-Венгрии, Германии и Швейцарии, Гашек знакомится с жизнью и бытом простых людей, похожих на героев горьковских босяцких рассказов. Эти естественные, здоровые натуры, при всей своей простоватости берущие верх над лощеными господами, становятся персонажами его ранних очерков и юморесок. Уже здесь за чисто комическими сюжетами и шутливым тоном повествования ощущается серьезный и трезво-критический взгляд автора.

Двадцать шестого января 1901 года в газете «Пародии листы» впервые появляется подпись — «Ярослав Гашек». Однако юноше не сразу удается целиком посвятить себя труду литератора. По окончании училища он поступает на службу в один из пражских банков. Многие его рассказы пишутся на бухгалтерском столе, в перерывах между счетными операциями. Да и впоследствии, уже став профессиональным писателем, Гашек нередко бывает вынужден искать «приработков» самых, казалось бы, неожиданных, вплоть до редактирования журнала «Мир животных» или торговли собаками.

Соприкоснувшись в начале творческого пути с молодыми литераторами из кружка «Сиринкс», которые увлекались модными тогда эстетическими веяниями, Гашек очень скоро понял, что попал в чуждую ему среду. Он оказался абсолютно невосприимчивым к самому духу эстетства и декаданса. И может быть, даже демонстративно вызывал негодование утонченных ценителей искусства своим грубовато-неотесанным плебейским реализмом. Эта черта проявилась уже в первой книге Гашека «Майские выкрики» (1903), где он вместе со своим другом Ладиславом Гаеком издевался в пародийных стихах над сентиментально-романтическими ахами и вздохами любовной и пейзажной лирики. Всем своим творчеством он срывал с жизни романтические облачения, предпочитая, чтобы «король был голым».

В Чехии в ту пору нарастала волна социального и национального протеста. Широкое распространение получил анархизм, который, по выражению Ленина, обычно является «наказанием за оппортунистические грехи рабочего движения».1 А чешская социал-демократическая партия в этом смысле была далеко не безгрешна. В 1904-1907 годах Гашек, еще юношей принимавший участие в демонстрациях и стычках с полицией, активно сотрудничает в анархической печати, выступает с лекциями перед шахтерами и текстильщиками, срывает собрания реакционных партий. В 1907 году он даже становится редактором анархического журнала «Коммуна». Но его «роман» с анархизмом оказался непродолжительным. Непосредственной причиной разрыва послужил конфликт писателя с одним из лидеров анархистов, который впоследствии был разоблачен как агент тайной полиции.

Поступая в 1911 году в редакцию национально-социалистической газеты «Ческе слово», где ему было предложено место репортера отдела городской хроники, Гашек уже не питал никаких политических иллюзий. Впрочем, здесь он продержался недолго. В феврале 1912 года забастовали пражские трамвайщики. Двух национально-социалистических деятелей послали к бастующим, чтобы склонить их к компромиссу. Но тут взял слово круглолицый молодой человек с озорными карими глазами: «Не верьте им, они предали стачку, потому что их подкупил административный совет. Я, Ярослав Гашек, писатель и член редакции газеты «Ческе слово», заявляю: забастовка продолжается». Издатели газеты предпочли заплатить Гашеку за несколько месяцев вперед, но избавиться от столь опасного сотрудника.

Гашек был великим мистификатором. Мистификация помогала ему обнаруживать абсурдное и комическое в самой жизни. Чешский писатель Эдуард Басс, лично знавший Гашека, утверждал, что «его жизнь можно считать более выдающимся юмористическим творением, чем его творчество». В этих словах есть несомненное преувеличение. Но есть в них и немалая доля правды. Недаром еще при жизни Гашек стал героем целой серии анекдотов, большинство из которых сам же сочинял и неоднократно «литературно перерабатывал». И если в достоверности какой-то части этих легендарных историй можно сомневаться, то многие сейчас подтверждены документально. Вот одна из них. В феврале 1911 года, ночью, Гашек взобрался на перила моста через Влтаву и стал смотреть в воду. Кто-то из прохожих, решив, что перед ним человек, вздумавший топиться, попробовал спасти «самоубийцу», но тот отплатил «спасителю» черной неблагодарностью, вступив с ним в драку. Из полицейского участка Гашека отправили в дом умалишенных. Последовал разговор, почти в точности воспроизведенный в «Похождениях бравого солдата Швейка» («Сколько будет шестью семь?» — «Восемьдесят четыре». — «Почему солнце всходит в одном месте, а заходит в другом?» — «Потому, что Земля не вертится»), и мнимого больного оставили на излечение… По всей видимости, и сам образ жизни Гашека, этого признанного «короля богемы», нового Вийона, был сплошной мистификацией. За маской неунывающего бродяги, завсегдатая кабачков, добровольного шута скрывалось беспощадно-трезвое видение мира и добросердечие гения, для которого жизнь и творчество были неразделимы. Первая жена писателя, Ярмила Майерова-Гашекова, одна из немногих, перед кем он снимал эту маску, писала: «У Гашека было мало настоящих друзей, но он знал сотни живых персонажей, а они считали его своим приятелем. В том и заключается честность труда Гашека, что во имя искусства он опускался до уровня своих персонажей, чтобы понять их отношение к людям и вещам. Он приносил в жертву себя, мать, жену, ребенка, друга — и все, что имел, положил на алтарь правды…»

Самой значительной и удачной мистификацией Гашека была созданная им пародийная «партия умеренного прогресса в рамках законности». Еще в 1904 году в пражском кабачке «У золотого литра» собиралась компания молодых интеллигентов, которые в спорах с посетителями кабачка, пересыпая свои речи остроумными шутками, положили начало деятельности этой партии. В 1911 году, в период подготовки к очередным имперским выборам, партия окончательно оформилась, выпустила свой манифест и выдвинула собственного кандидата в имперский парламент — писателя Ярослава Гашека. Заседания партии происходили в ресторане «Кравин». Несколько раз в неделю здесь с юмористическими речами выступал сам кандидат. Выборы состоялись 13 июня 1911 года. Газета «Час» («Время») писала 15 июня: «В день выборов и вчера, во вторник, множество людей толпилось перед трактиром… Окна его были облеплены такими плакатами: «Все, как один, отдайте голоса за кандидата «партии умеренного прогресса в рамках законности» писателя Ярослава Гашека, который на многочисленных собраниях развил программу национализации дворников», «Нам не хватает пятнадцати голосов», «Сегодня панихида по провалившимся кандидатам», «Если вы изберете нашего кандидата, обещаем, что мы защитим вас от землетрясения в Мексике», «Кто отдаст за нас свой голос, получит маленький карманный аквариум…» На тех же плакатах сообщалось о небывалом росте числа сторонников партии. К сожалению, на выборах за Гашека проголосовало немногим более двадцати человек, а сам кандидат, как выяснилось, официально даже не был зарегистрирован. Продолжением деятельности партии были выступления кабаре «У братьев Маккавеев» (в одной из поставленных этим полусамодеятельным кабаре пьес фигурировал бравый солдат Швейк, а Гашек играл его квартирохозяйку, пани Блажкову, и, выйдя после спектакля в женском платье на улицу, под общий хохот привел вскоре с собой кавалера). В том же ироническом духе Гашек «читал» импровизированные «научные» лекции. По мнению одного из членов «партии умеренного прогресса в рамках законности», писателя Франтишека Лангера, «кандидатские речи были самым крупным и цельным юмористическим произведением Гашека, созданным им до написания романа о Швейке».

Своему литературному творчеству Гашек, казалось бы, не придавал серьезного значения. Писал он легко и быстро, где угодно и когда угодно. Но легкость эта объяснялась, видимо, не только необычайным даром импровизации. Лучшее из написанного им (а далеко не все, что вышло из-под его пера, равноценно) подолгу вынашивалось, выверялось на слушателе, обрабатывалось в шутовских проделках и мистификациях. Кроме того, в предвоенные годы Гашек в течение длительных периодов писал более или менее упорядоченно и систематически. Известный чешский драматург и прозаик Иржи Маген вспоминал позднее: «Мы временами страшно любили Гашека, потому что он и вправду был само остроумие. Он, возможно, нас не любил, поскольку мы изображали из себя литераторов. Я в этом убежден. Но вся штука в том, что он создавал литературу значительно более интенсивно, чем все мы, что он, собственно, был литератором, а мы всячески противились тому, чтобы стать настоящими литераторами». Только с 1900 по 1915 год Гашек за своей подписью и под разными псевдонимами (они еще далеко не все установлены, но уже сейчас их известно более восьмидесяти) опубликовал свыше тысячи рассказов и фельетонов, был автором или принимал участие в создании доброго десятка пьес, написал два романа и повесть для детей, которые впоследствии были утеряны.

Каждая общественная акция, направленная против устоев буржуазно-феодальной империи Габсбургов, против чешской реакции, находила в Гашеке ревностного и деятельного союзника. Тематика его сатиры в значительной мере продиктована актуальными задачами политической борьбы. Постоянной мишенью гашековских сатирических залпов были австрийская бюрократия и католическая церковь. Писатель выводил на чистую воду реакционных лидеров буржуазных партий, разоблачал жульнические предвыборные махинации. С воинствующей непримиримостью высмеивал он эгоизм, лицемерие, самодовольную ограниченность правящих классов; наглядно показывал, что институты буржуазного общества представляют собой не что иное, как издевательство над подлинной демократией и правосудием; критиковал казенную школу и фальшивую благотворительность. Целый паноптикум аристократических выродков, мещан, безголовых чиновников, солдафонов, продажных политиканов, мошенников в рясах, разбойников пера выставлен в его юморесках для всеобщего обозрения. По мере того как крепло мастерство Гашека, безобидные анекдоты в его произведениях уступали место таким сюжетным ситуациям, которые в преувеличенной, уродливо-комической форме обнажали пороки и язвы несправедливо устроенного мира. На смену бегло намеченным юмористическим фигуркам приходили выпуклые, врезающиеся в память сатирические социальные типы. И лишь близорукостью тогдашней чешской критики, которую отпугивал непривычный гиперболизм гашековской сатиры (впрочем, тесно связанной с сатирической традицией, ведущей от Рабле, Сервантеса и Свифта к Салтыкову-Щедрину и Марку Твену), можно объяснить тот факт, что Гашек считался в то время представителем «литературной периферии». В действительности именно в его творчестве, так же как в произведениях Ивана Ольбрахта и Марии Майеровой, зарождалась тогда новая, революционная чешская проза.

В предвоенные годы в Чехии, особенно среди молодежи, широко развернулось антимилитаристское движение. Жертвами процессов над антимилитаристами, которые велись в 1909 и 1911 годах, стали друзья Гашека Алоис Гатина и Властимил Борек. Позднее в донесении пражского полицейского управления о Гашеке сообщалось: «В 1910 году был доставлен в полицейское управление, поскольку расспрашивал в альбрехтовских казармах об известном анархисте, вольноопределяющемся Бореке…» У писателя произвели обыск, возили его по казармам и делали очные ставки с солдатами. Все это и явилось жизненной прелюдией к рождению образа бравого солдата Йозефа Швейка. Сам Гашек, насколько можно судить по личным свидетельствам и документам, раньше никогда в армии не служил. Но военщину в своих рассказах он высмеивал уже неоднократно. В «Рассказе о доблестном шведском солдате» (1907) появляется и мотив иронического изображения безоговорочной воинской исполнительности. Впрочем, издевался здесь Гашек над самим верноподданным героем, который замерзает, охраняя старый забор. Точно так же Иван Ольбрахт в «Истории Эмануэля Умаченого» (1909) иронизировал над своим персонажем, который, своевременно не остановленный соответствующей командой, обошел пешком вокруг света и умер от «паранойя патриотика эпидемика первой степени». В цикле рассказов о похождениях бравого солдата Швейка в канун мировой войны доведенная до абсурда солдатская исполнительность впервые обращается против тех, кто требует слепого послушания. Уже при своем появлении на свет Йозеф Швейк не тот покорный дурак, которого заставь молиться, так он и лоб расшибет. Напротив, этот «официально признанный идиот» своим лбом расшибает военно-бюрократическую машину.

Когда грянула первая мировая война, у Гашека, так же как у его героя, неожиданно появилось желание «служить государю императору до последнего вздоха». Как явствует из воспоминаний друзей Гашека, еще до того, как в феврале 1915 года он был призван в армию, у него созрело решение не только поближе взглянуть в лицо войне, но добровольно перейти с поднятыми руками линию фронта.

В составе Девяносто первого пехотного полка вольноопределяющийся Гашек проделал примерно тот же путь, что и герой его будущего романа. Кстати, большинству реальных прототипов он оставил их подлинные звания и фамилии (майор Венцель, капитан Сагнер, капитан Адамичка, кадет Биглер, фельдфебель Ванек). Тесная дружба завязалась у Гашека с денщиком его ротного командира, поручика Лукаша. Дюжий каменщик — его звали Франтишеком Страшлипкой — любил рассказывать по всякому поводу истории из жизни и анекдоты. Впоследствии тем же пристрастием писатель наградил Йозефа Швейка. В Чешских Будейовицах, где располагался полк, Гашек преимущественно лечился от ревматизма, хотя на самом деле никогда им не страдал. Он становится правой рукой писаря Ванека, благодаря чему получает возможность постоянно уклоняться от учений и писать не только «историю полка», но и стихи и прозу. После кратковременного пребывания в Мосте-на-Литаве (Брук-на-Лейте — Кираль-Хида) Гашек попадает на фронт в Галицию, где выполняет обязанности квартирьера и ординарца, участвует в сражении у горы Сокаль и получает серебряную медаль за храбрость (по воспоминаниям Лукаша и Ванека, этой чести он был удостоен за то, что против своей воли «взял в плен» группу русских дезертиров, а по собственному заверению писателя, за то, что намазал ртутной мазью батальонного командира и тем самым избавил его от вшей). А через два с половиной месяца, 23 сентября 1915 года, у Хорупан Гашек вместе с Франтишеком Страшлипкой добровольно сдается в плен.

Гашек, военнопленный № 294217, содержится в лагерях Дарница под Киевом и Тоцкое под Самарой. Весной 1916 года он вступает в Чехословацкий легион, сформированный на территории России из военнопленных и эмигрантов, и, числясь писарем Первого добровольческого полка, агитирует своих соотечественников выступить с оружием в руках против ненавистной Габсбургской монархии. Открытую борьбу с ней, теперь уже не боясь цензурных рогаток, он ведет и на страницах газеты «Чехослован», издававшейся в Киеве. Под видом работы над историей Чехословацкого легиона в России он пишет повесть «Бравый солдат Швейк в плену», которая летом 1917 года вышла в «Библиотечке «Чехослована». В этом первом черновом наброске «Похождений бравого солдата Швейка» преобладает прямое публицистическое обличение идиотизма антинародной власти и антинародной войны. Но уже здесь намечены многие характеры и сюжетные ситуации будущей сатирической эпопеи. Поручик Лукаш выступает пока что как эпизодическое лицо. И Швейк служит денщиком не у него, а у прапорщика Конрада Дауэрлинга, немецкого шовиниста, труса и кретина, из всей военной науки усвоившего одно правило — «на солдат надо нагонять ужас». Очутившись на передовой, этот доблестный вояка сам испытывает такой страх, что просит Швейка помочь ему получить «ранение». Приказание своего начальника Швейк выполняет с зажмуренными глазами, поскольку стрелять ему приходится впервые. Дауэрлинг падает, издав предсмертный стон, а Швейк с чистой совестью отправляется в русский плен.

Годы, проведенные в России, вызвали решительный перелом в жизни и творчестве писателя. Постепенно он сознает, что подлинное освобождение трудящимся и подлинную независимость его родине могут принести только социалистическая революция и диктатура пролетариата. Порвав с реакционным руководством Чехословацкого легиона, Гашек приезжает в Москву. Здесь он встречается со Свердловым. А 12 марта 1918 года на заседании Московского Совета в Политехническом музее Гашек слушает выступление Ленина. И вскоре становится членом чехословацкой секции РКП (б). Он сотрудничает в газете чешских левых социал-демократов в России «Прукопник» («Первопроходчик»), проводит большую агитационную работу среди своих земляков, призывая их «верить русской революции».

В мае 1918 года вспыхнул чехословацкий мятеж, спровоцированный, по указке Антанты, контрреволюционным офицерством. Мятежники подошли к Самаре. Гашек, политический комиссар сформированной при его активном участии чехословацкой красноармейской роты, вместе со своими товарищами до последней возможности сдерживает натиск наступающих. Когда участь Самары была уже предрешена, он вспоминает, что в гостинице «Сан-Ремо» остались важные документы, и возвращается в город, чтобы уничтожить их. Но пробиться назад к своим ему уже не удается. Пришлось пробираться к красным частям, разыгрывая идиота от рождения, сына немецкого колониста, который якобы еще в детстве убежал из дому и теперь плутает по белу свету.

С октября 1918 года Гашек находится на ответственной партийной, политической и административной работе в политотделе 5-й армии Восточного фронта. Вместе с армией он совершает путь от Бугульмы до Иркутска. Люди, знавшие писателя в те годы, отзываются о нем как о «сознательном революционере», рассказывают о его мужестве, исключительном трудолюбии, больших организаторских способностях. Выступая на страницах органов чехословацких коммунистов в России и фронтовых газет 5-й армии, редактируя революционные издания, предназначенные для бывших военнопленных и представителей ранее угнетенных национальностей, Гашек приобретал навыки партийного журналиста. Его сатирические фельетоны той поры, многие из которых написаны по-русски («Из дневника уфимского буржуя», «Дневник попа Малюты»), отличаются четкой социальной направленностью и проникнуты беспощадной ненавистью к врагам революции. Вместе с тем писатель научился смотреть на действительность с высоты социалистического идеала. Один из его боевых соратников вспоминает: «Прирожденный сатирик, остро чувствующий теневые стороны жизни, он в то же время с детской радостью откликался на ростки нового, свежего, чистого…»

Свойственное Гашеку комическое видение мира не покидало его и в эту героическую и романтическую эпоху. Матэ Залка, встретившийся с ним зимой 1920 года, писал: «Я обратил на него внимание, как и все остальные, ибо в присутствии Гашека мрачным оставаться было невозможно. Он рассказывал, а мы, кругом стоящие, улыбались, смеялись, хохотали или просто ржали… Разговор Гашека — сплошной поток остроумнейших положений». Шутка неоднократно выручала писателя и в его агитационно-политической работе, помогая склонить на сторону революции колеблющуюся аудиторию. Еще в России у Гашека возникает мысль написать юмористическую эпопею, охватывающую события мировой и гражданской войн. В Красноярске он делится своим замыслом с работником Поарма-5 Арноштом Кольманом, ныне видным философом, академиком. А заслуженный деятель искусств РСФСР художник Ярослав Сергеевич Николаев, работавший вместе с Гашеком летом и осенью 1920 года в Иркутске и живший с ним в смежных комнатах домика пастора, получил от писателя размноженный на жирографе или гектографе экземпляр еще одного варианта «Похождений бравого солдата Швейка». Этот написанный от руки по-русски на грубой серой бумаге пухлый том, помимо известных нам по чешским изданиям 1917 и 1921-1923 годов, включал в себя и такие главы и части, как «Приключения кадета Биглера в плену» и «Швейк в стране большевиков». К сожалению, русский вариант «Швейка» пока не найден, так же как книга о попах, про которую Гашек рассказывал Ярмиле Майеровой, и пьесы, ставившиеся в Киеве и Красноярске.

В это время на родине писателя назревают важные события. Внутри чешской социал-демократической партии происходит раскол. Ее левое, революционное крыло стремится следовать «русскому образцу». В шахтерском городе Кладно возникает Центральный рабочий совет. Сполохи революционного красного зарева приближаются к буржуазной Чехословакии. Руководители «марксистской левой», приехавшие в Москву на II Конгресс Коминтерна, ищут в России чешских коммунистов, способных возглавить революционное движение на родине. Делегаты красного Кладно проявляют особую заинтересованность, чтобы в этот опорный пункт борьбы за Советскую власть в Чехии был послан Ярослав Гашек. Подчиняясь решению Чехословацкого центрального бюро при ЦК РКП (б), Гашек вместе со своей второй женой, работницей уфимской типографии Александрой Гавриловной Львовой, выезжает на родину. С нелегким сердцем расстается он со Страной Советов, где во многом стал другим человеком.

В Прагу Гашек приехал 20 декабря 1920 года, уже после того, как чехословацкий пролетариат потерпел поражение в решающей схватке с национальной буржуазией — борьбе за Народный дом в Праге, переросшей во всеобщую забастовку. Начались аресты и процессы. Гашека встретило злобное улюлюканье врагов. Реакция требовала расправы с «красным комиссаром». Тайная полиция установила за ним слежку. Многие старые друзья отвернулись от него. Кельнер Патера притащил в заднюю комнатку кафе «Унион», где Гашек устроил свою «штаб-квартиру», целый ворох газетных вырезок: здесь были сообщения о его мнимой смерти (согласно версиям, появлявшимся в разное время, он был расстрелян в Чешских Будейовицах за государственную измену, убит на фронте, повешен чешскими легионерами и т. п.), текст ордера на арест, выданного 25 июля 1918 года легионерским военно-полевым судом в Омске, некрологи. Один из них носил достаточно красноречивое название «Предатель». Знакомые расспрашивали Гашека, правда ли, что на его совести немало жизней чешских легионеров. И он отвечал, что все это ложь, только одного, мол, он себе простить не может: однажды, когда красноармейцам нечем было приводить в порядок свое обмундирование, он приказал убить каждого второго младенца в округе, наделать из их кишок ниток и пришивать ими пуговицы. Но в действительности Гашеку было не до шуток. Надежда на близкую революцию в Чехословакии оказалась нереальной. Те, с кем он должен был непосредственно связаться для революционной работы, были арестованы. Другие ему не доверяли. Да и сам он был невысокого мнения о чешских левых социал-демократах, проявивших в период декабрьских классовых боев нерешительность и непоследовательность. К этому добавились личные затруднения. Бездомный, лишенный средств к существованию, он был предоставлен самому себе. А тут еще ему угрожал судебный процесс за двоеженство (в свое время Гашек не счел нужным оформить фактический развод с Ярмилой Майеровой), и с собственным сыном он должен был встречаться как посторонний человек.

И вот тот Гашек, который говорил, что, будь у него десять жизней, а не одна, он с радостью пожертвовал бы ими ради торжества пролетарской революции, тот Гашек, который вернулся на родину, чтобы «намылить шею» чешскому буржуазному правительству, вновь становится завсегдатаем пражских кабачков, бесшабашным бродягой, любителем веселых компаний. С чешскими коммунистами он почти не встречается, в работе «марксистской левой» практически участия не принимает. Первые его юморески, написанные после возвращения, появляются в национально-социалистическом «Ческе слово» и либеральной «Трибуне». В буржуазном кабаре «Семерка червей» он выступает с воспоминаниями о том, как был «народным комиссаром». В цикле юмористических рассказов, первый из которых носил название «Комендант города Бугульмы», Гашек, казалось бы, смеется над своим «красноармейским» прошлым. Разным издателям и редакторам он обещает написать роман или цикл юморесок с сенсационными (с точки зрения антисоветской пропаганды) названиями, вроде «Швейк в Кремле». Только наиболее проницательные друзья писателя понимали, что все это еще одна грандиозная мистификация. Любителям сенсаций, падким до россказней о большевистских ужасах, он сообщает, что снег в России белый или что русские питаются мясом монголов. В юморесках о своей комендантской деятельности в Бугульме, которые печатала буржуазная «Трибуна», он показывает вздорность мещанских страхов перед «большевиками», но вместе с тем высмеивает горе-ррреволюционеров, страдающих «детской болезнью левизны» в коммунизме.

Истинную политическую позицию Гашека раскрыли лишь его фельетоны и юморески, появившиеся в 1921 году на страницах коммунистических изданий («Руде право», «Сршатец»). В них писатель сводил счеты и с чешским буржуазным правительством, и с реакционной прессой, и с антинародными партиями, и с предателями дела революции из среды бывших «социалистов» (на II съезде «партии умеренного прогресса в рамках законности» Гашек объявил о роспуске партии, поскольку-де ее программу целиком восприняли чешские социал-демократы). Перо сатирика служит теперь нуждам повседневной борьбы революционного пролетариата. Оно становится еще более разящим и метким. Расширяется и круг мишеней. Это уже не только отечественная реакция и различные институты буржуазно-бюрократического государства, но и международный империализм («Роковое заседание конференции по разоружению»). А в то время как буржуазные издатели и редакторы ожидали первых страниц похождений Швейка у «красных», за которые уже заплатили аванс, Гашек (деньги ему ссудили слесарь, жестянщик и маляр) начал издавать другого «Швейка». Того самого героя, которого Мартин Андерсен Нексе назвал позднее «гениальной огромной фигурой революционного народного духа».

Но «маска», которую вновь надел на себя писатель, слишком тесно пристала к его лицу. И это стало для него трагедией. Анархически настроенные друзья объяснили его поведение в конце жизни возвращением к анархическому образу мыслей. Они попросту мерили его на свой аршин. В действительности Гашек не изменил своему «большевистскому» прошлому. Возвращение к анархическому образу жизни — а отнюдь не к анархическим убеждениям — было местью гения обывательскому окружению. Гашек упрямо разыгрывал трагикомический фарс о последнем представителе пражской богемы, и в жертву «роли» приносил и свое здоровье, расстроенное перенесенным в России тифом, и в какой-то мере даже свое творчество. А к тому, что он писал, автор «Швейка», все еще не до конца уверенный, подлинная ли это литература, впервые начинал относиться серьезно. Работа над книгой, которую он собирался завершить за два месяца, продвигалась медленно. Деятельная натура Гашека не позволяла ему подолгу засиживаться за письменным столом, и его первому издательскому компаньону — Франтишеку Сауэру — приходилось буквально запирать неугомонного сочинителя под замок. Но, надолго отрываясь от работы над романом, Гашек в то же время продолжал творить «Швейка», проверяя еще не написанные главы на слушателях из народа и обогащая будущие страницы своей сатирической эпопеи наблюдениями, анекдотами, словечками, почерпнутыми непосредственно в народной среде.

Последние годы жизни писателя связаны с местечком Липнице в Юго-Восточной Чехии, куда в сентябре 1921 года увез его художник Ярослав Панушка. Состояние здоровья Гашека все ухудшалось. Он уже не мог писать, не мог выходить из собственного домика, куда перебрался в октябре 1922 года (ранее он жил в местном трактире). 29 декабря Гашек в последний раз диктовал «Швейка». В четыре часа утра 3 января 1923 года он подписал свое завещание, сказал: «Швейк тяжко умирает», — и отвернулся к стене. Через несколько часов его не стало. На похоронах из чешского литературно-художественного мира присутствовал один Ярослав Панушка. Пражские друзья Гашека не поверили сообщению о его смерти, считая, что это очередная шуточная мистификация.

«Похождения бравого солдата Швейка» вобрали в себя весь жизненный и творческий опыт Гашека.

В значительной степени это автобиографический роман. Писатель вновь возвращается к эпизодам, героем которых был сам. Многие из них уже ранее послужили материалом для его юморесок. Но теперь личный опыт осмысливается им как опыт народа, опыт истории. И авторское «я» растворяется в десятках персонажей. Причем наиболее щедро чертами характера и биографии Гашека наделены Швейк и вольноопределяющийся Марек. Именно с этими двумя персонажами и связано в книге положительное начало. Гашек не стремится встать в позу бесстрастного повествователя и не скрывает своих симпатий. В сатирико-публицистических вступлениях к отдельным главам и комментариях по ходу действия мы постоянно слышим авторский голос. И все же перед нами не плод субъективистской иронии, а широкое эпическое полотно, одно из самых объективных исторических свидетельств в мировой сатирической литературе. «Эта книга представляет собой историческую картину определенной эпохи», — подчеркивал сам Гашек в послесловии к первой части романа.

В «Похождениях бравого солдата Швейка» под обстрел взяты те же сатирические «объекты», что и в большинстве предвоенных юморесок Гашека: бюрократия, военщина, духовенство и всяческие верноподданные впавшего в старческий маразм Франца-Иосифа I. Только здесь перед нами уже не критика отдельных социальных уродств и их носителей, а показ разложения и крушения гигантской машины насилия и гнета. Война, в бессмысленности которой особенно наглядно раскрывается общегосударственный идиотизм Австро-Венгерской империи, этого нового Вавилона, выводит повествование за национальные и локальные рамки и придает ему широчайшее обобщающее значение. Взрывами безудержного смеха провожая в могилу «лоскутную» вотчину Габсбургов, Гашек одновременно хоронит и ее союзников, и ее будущих победителей, хоронит целую эпоху мировой истории. И до тех пор, пока человечество не покончит с любыми формами антинародной власти и милитаризма, раскаты этого смеха будут звучать отходной цепляющемуся за жизнь вчерашнему дню земного шара.

«Швейк» — один из первых антивоенных романов XX века. Как отметил чешский писатель-коммунист Иван Ольбрахт, раньше всех понявший гениальность этой книги, его соотечественнику, в отличие от других антивоенных авторов, «не приходилось превозмогать в себе войну и внутренне одерживать победу над ней. Он стоял над ней уже с самого начала. Он смеялся над ней». Это чувство превосходства над войной выросло у Гашека из сознания, что полупризрачный, гротескный мир живых мертвецов, карикатурный кошмар прошлого неминуемо будет развеян освежающей бурей народной революции. Недаром вольноопределяющийся Марек пророчествует: «Ныне героев нет, а есть только убойный скот и мясники в генеральных штабах. Погодите, они дождутся бунта. Ну и будет же потасовка!» Прошлое изжило себя, и народ — единственная реальная общественная сила — уже отчетливо сознает это. На контрасте мнимой и подлинной исторической реальности и построен весь роман, целиком пронизанный предчувствием крушения старого мира.

«Жизнь — не школа для обучения светским манерам», — предупреждал Гашек читателя. Дело, однако, не только в откровенной манере изъясняться, присущей его героям. Лишь немногие произведения мировой литературы могут сравниться со страницами комического эпоса чешского писателя по откровенности изображения ужасов войны и народных бедствий. Но смех Гашека превозмогает самое смерть, ибо это смех бессмертного и вечно возрождающегося народа. И не случайно в книге упоминаются «Декамерон», Дон-Кихот и Санчо Панса, добродушный великан Гаргантюа, рожденный фантазией «старого веселого Рабле». Гротескный и вместе с тем подчеркнуто плотский реализм романа, предвосхищающего революционное возрождение народа, непосредственно связан с традициями литературы Возрождения.

В «Похождениях бравого солдата Швейка» соединились, образуя синтез более высокого качества, две ведущие художественные линии довоенного творчества Гашека: фольклорно-очерковая и сатирико-гиперболическая. Отсюда две большие группы персонажей: реалистические портреты людей из народа и карикатурные маски столпов Австро-Венгерской монархии. Впрочем, многие герои Гашека, принадлежащие и к верхам и к низам, сочетают в себе и реалистическую достоверность, и сатирическое преувеличение (Кац, Дуб, Биглер, Балоун, Водичка). Так создаются социально-психологические типы, характерные для традиций реалистической сатиры XIX века (в чешской литературе наиболее известный из них — пражский мещанин пан Броучек, герой юмористических повестей Святоплука Чеха «Невыдуманная экспедиция пана Броучека на Луну» и «Новая эпохальная экспедиция пана Броучека, на этот раз в 15-е столетие»). Взаимодействие двух полюсов — социальной типизации и гротескного преувеличения — составляет и внутреннюю диалектику образа Йозефа Швейка.

Социальную сущность образа Швейка наиболее глубоко раскрыл Юлиус Фучик.

«Швейк, — писал он, — это типическое изображение простого чешского человека, который не имеет большого политического опыта и не прошел через просвещающую школу фабрики, но у которого «в крови» сознание, что «все гнило в Датском королевстве» и что «долго так продолжаться не может». Швейковщина — это прежде всего личная самооборона против безумия империализма, но вскоре эта оборона превращается в наступление. Своей пародией на исполнительность и своим народным остроумием Швейк разлагает с трудом поддерживаемый мистический авторитет реакционной власти: он как червь подтачивает реакционный строй и весьма активно — хотя и не всегда абсолютно сознательно — помогает разрушать то, что было воздвигнуто на фундаменте угнетения и бесправия. Эволюция Швейка, напоминающая эволюцию Гашека, подводит его вплотную к полной политической сознательности, и прямо чувствуешь, как в определенный момент он проникнется серьезностью, не перестанет балагурить, но при этом, когда дело примет соответствующий оборот, будет чрезвычайно серьезно и основательно сражаться».

В Швейке великолепно воплощено нежелание народных масс мириться с «безумием империализма». Вот почему он, до мозга костей чех, в эпоху войн и революций стал интернациональным типом.

Но в поведении и рассказах Швейка есть черты, которые не укладываются в рамки разумного и логически объяснимого. Между тем именно в столкновении с этим подчас наигранным идиотизмом Швейка особенно наглядно выступает действительный идиотизм антинародной власти. Современный чешский литературовед Милан Янкович правильно расшифровывает суть этой стороны романа как «ощущение бессмысленности буржуазного мира» и стремление выразить ее с помощью «элементов абсурдности в художественных приемах».

Мнение членов медицинской комиссии, которая должна была решить вопрос о годности Швейка к военной службе, разделилось: половина врачей считала, что Швейк — «ein bloder Kerl» (идиот), в то время как другая утверждала, что он «прохвост» и издевается над военной службой. «До сих пор не могу понять, корчите вы из себя осла или же так и родились ослом!» — восклицает поручик Лукаш, обращаясь к Швейку. Разошлись во мнениях о характере швейковского «идиотизма» и позднейшие критики и интерпретаторы романа.

Собственно, существуют два различных Швейка: один — «идиот в воинской части» (герой предвоенных рассказов и повести «Бравый солдат Швейк в плену»), другой — внешне простодушно-наивный, но в действительности глубоко человечный и проницательный народный увалень, щедро наделенный юмором и хитрецой (не случайно в архивах военно-полевого суда на его деле стоит пометка: «Намеревался сбросить маску лицемерия и открыто выступить против особы нашего государя и нашего государства»). На глазах у читателя «предвоенный» Швейк превращается в этого второго Швейка, с которым мы впервые знакомимся на страницах романа и которого Гашек одарил собственным искусством мистификации, становящейся средством борьбы и разоблачения иллюзий. Этот Швейк — идиот только в глазах начальства. «Не знаю, удастся ли мне достичь этой книгой того, к чему я стремился, — с грустью признавался Гашек. — Однажды я услышал, как один ругал другого: «Ты глуп, как Швейк». Это свидетельствует о противоположном». Подлинный Швейк, по свидетельству самого автора, — «непризнанный скромный герой», который «сам не подозревает, каково его значение в истории новой великой эпохи». Это вечно живой антипод «неизвестного солдата» всех несправедливых войн.

В предвоенных рассказах и первом варианте романа Швейк — пародийный тип усердствующего не по разуму «бравого солдата». Главная художественная функция этого пародийного героя — эпическая ирония. Ироническая насмешка обычно проявляется в том, что мы с серьезным видом провозглашаем некую истину, которую сами считаем нелепостью. Швейк иронизирует своим поведением. Его ирония — это действия и поступки, вскрывающие не только нелепость распоряжений, которые он неукоснительно исполняет, но и самих основ миропорядка, диктующего эти распоряжения. Хотя мы встречаемся здесь и с иронической издевкой над официальной идеологией, лишь в своей окончательной ипостаси Швейк не только действует, но и размышляет. Лишь став выразителем определенного мировоззрения, а именно — народного взгляда на жизнь, он превращается в одного из «великих людей великой эпохи».

Смех лучше звучит «на миру». И Гашек окружил своего героя народными персонажами, способными оценить его остроты и, как говорится, подлить масла в огонь. Писатель отнюдь не идеализирует представителей народа. Но образ мышления Швейка тождествен образу мышления его народного окружения. Зато он прямо противоположен образу мышления Циллергутов, Дубов и Биглеров. В этом отношении примечательна глава, в которой Гашек рассказывает, как в вагоне, где сидел Швейк, и в штабном вагоне реагировали на известие о вступлении Италии в войну. «Верхи» и «низы» не только по-разному думают, но и по-разному говорят. И устами Швейка и его приятелей Гашек первым в чешской литературе «канонизировал» народный разговорный диалект.

Нужна была мировая война, нужен был крах целой империи, чтобы привычный миропорядок предстал перед народным сознанием, как гротескный грангиньоль. Однако в качестве литературного героя Швейк принадлежит не только современности. Он получил права гражданства среди вечных типов мировой литературы, дополнив галерею таких подлинно народных персонажей, как Иванушка-дурачок и его чешский собрат глупый Гонза, Ходжа Насреддин и Гансвурст, Тиль Уленшпигель и Санчо Панса, Фигаро и Сэм Уэллер. В нем прорвался в большую литературу тот неумолкающий смех социальных низов, который сотрясал основы господства сильных мира сего на протяжении всей истории человечества. Но если победы Иванушки-дурачка и Ходжи Насреддина были лишь выражением народной мечты, если Санчо Панса и Сэм Уэллер разделяли неудачи благородного романтика Дон-Кихота и прекраснодушного мистера Пиквика, если торжество Тиля Уленшпигеля и Фигаро в конце концов оказалось призрачным, то вольноопределяющемуся Мареку и Йозефу Швейку суждено участвовать в низвержении мира несправедливости. По свидетельству Ивана Ольбрахта, в незавершенных частях романа Швейк, попав в русский плен, после октября 1917 года должен был встать на сторону революции.

«Похождения бравого солдата Швейка» — это острейшая социально-политическая сатира, озаренная веселой и задорной усмешкой. Бравому солдату Швейку удалось снискать симпатии всего мира именно благодаря своему добродушию и народному лукавству. Стихия смеха в романе всеобъемлюща. Приемы комического многообразны. Здесь и комизм характера («Швейк» — один из самых «населенных» романов, и только замечательное умение Гашека наделять своих персонажей «особыми приметами» позволяет нам из сотен действующих лиц запомнить хотя бы десятки), и комизм ситуации, и комическая фантастика (блестящий образец ее — сон кадета Биглера под Будапештом), и продолжающий традицию «популярных» лекций Гашека особый пародийно-научный комизм (например, рассуждения Швейка о прогрессе правосудия или спор повара Юрайды с телеграфистом Ходоунским о переселении душ), и парадоксальная комическая логика (утверждение Швейка, что наибольшую свободу человек обретает в сумасшедшем доме), и юмористические афоризмы и сравнения («Помни, что на этих клистирах держится Австрия»; «…солдаты премило сидели на корточках над рвами, как ласточки на телеграфных проводах перед перелетом в Африку»), и юмористические фамилии персонажей (помимо всего прочего писатель часто использовал фамилии своих друзей и знакомых, и, например, тот Бржетислав Людвик, которого «проткнули» на базаре в Будейовицах, вовсе не торговец скотом, а приятель и впоследствии биограф Гашека), и контекстовое или стилистическое «снижение» («Маленький окурок, валяющийся в плевательнице… совсем оттеснил бога в сторону», эрцгерцога Фердинанда не убили, а «укокошили»). Особую — и притом многогранную — роль в комической «оснащенности» книги играют бесчисленные вставные анекдоты-новеллы: порой они содержат сатирическое иносказание, обиняком доводя до сознания читателя авторскую издевку, порой неожиданно переводят повествование в совершенно иную плоскость, а главное — они бесконечно раздвигают его рамки, включая в «микрокосмос» романа весь «макрокосмос» народной жизни, и открывают безграничный простор для неиссякаемого гашековского комизма.

И все же во всем этом разнообразии художественных средств есть глубокое, не побоимся сказать — философское единство. Длинная цепь приключений Швейка и его боевых соратников — это сплошное опровержение ожидаемого, доказывающее, что жизнь богаче любых бюрократических установлений и любых предвзятых представлений о ней, а человек неисчерпаем в своей сложности и своих потенциальных возможностях. Швейк потому и может оставаться внешне неизменным, как персонаж популярного комикса, переходящий из одного выпуска в другой, что по сути своей он — олицетворение торжества неожиданности над шаблоном и торжества щедрости человеческой натуры над стереотипом. Такова внутренняя логика алогизма его поступков и суждений. В этом смысле отблеск «швейковщины» падает и на таких персонажей, как поручик Лукаш и фельдкурат Кац, сообщая им человеческую «живинку», которой начисто лишен благонамеренный Дуб и почти начисто столь же благонамеренный Биглер.

Первые выпуски «Швейка» Гашеку и его друзьям приходилось предлагать прохожим на улице. Книготорговцы отказывались продавать неблагопристойную книгу. Только начиная с четвертого выпуска ситуация изменилась. Книгу читала вся Прага, вся Чехия. Со страниц оборванной на полуслове эпопеи герой Гашека шагнул в жизнь.

С тех пор Йозеф Швейк успел рассказать свои нескончаемые истории почти на всех языках мира. Еще при жизни Гашека он попал на театральные подмостки, и автору посчастливилось воочию увидеть своего героя (в первых чешских театральных постановках роль Швейка с большой душевной теплотой исполнял талантливый актер Карел Ноль). Одним из наиболее интересных театральных прочтений романа Гашека была его постановка прогрессивным немецким режиссером Эрвином Пискатором (1927 г.). Пискатор, для которого главным в романе было «столкновение человека с противоестественностью массового убийства и милитаризма на той границе, где всякий смысл переходит в бессмыслицу, всякий героизм — в смешное, а божественный мировой порядок — в карикатурный сумасшедший дом», с целью раскрытия этого контраста использовал марионеток и трюковой фильм по блестящим сатирическим рисункам Георга Гросса (автор был привлечен за них к суду). Первоначально Пискатор хотел даже оставить на сцене только одного человека — «гениального идиота» Швейка. Но в такой трактовке Швейк, которого играл выдающийся немецкий актер Макс Палленберг, оставался фигурой исключительной и к тому же пассивной. Замечательный чешский режиссер Э.-Ф. Буриан, поставивший собственную инсценировку романа Гашека в своем театре «Д-35» (1935 г.), по словам критика-коммуниста Курта Конрада, «вернул Швейка Праге», сделал его одним из многих, придал его сопротивлению войне активный и более сознательный характер. Эту традицию развивают и современные чешские сценические воплощения романа. Улыбающееся лицо Швейка не раз появлялось и на киноэкранах (семь чешских фильмов, из которых едва ли не самый удачный «кукольный» вариант был в 1954 г. создан известным режиссером и художником Иржи Трнкой; одна австрийская и одна западноберлинская картина).

Еще в 20-е годы Карел Ванек без особого успеха попытался досказать историю похождений Швейка на фронте и в русском тылу. А во время II мировой войны старого вояку вновь призывают в действующую армию. Первыми это делают советский сатирик Морис Слободской («Новые похождения бравого солдата Швейка», 1942-1943 гг.) и советские кинематографисты (VII выпуск киносборника «Победа будет за нами», созданный летом 1941 г., начинался интермедией «Швейк в концлагере», а заканчивался сценой, где фашисты тщетно пытаются расстрелять бессмертного бравого солдата; в 1943 г. Сергей Юткевич снимает кинокомедию «Новые похождения Швейка»). В 1943 году чешский режиссер Карел Ламач создает в Англии кинокомедию «Это случилось в полночь», героем которой опять-таки был бравый солдат Швейк. В том же году Бертольт Брехт пишет своего «Швейка на второй мировой войне».

В дневнике выдающегося драматурга осталась запись: «Я читал в поезде старого «Швейка» и был снова поражен огромной панорамой Гашека, истинно отрицательной позицией народа, который сам является там единственной положительной силой и потому ни к чему другому не может быть настроен положительно». Идею пьесы, в конце которой Швейк и Гитлер встречаются под Сталинградом, ярче всего выражали строки из ее финала:

Йозеф Швейк остается в строю активно действующих сатирических героев и по сей день (совсем недавно, например, он вновь беседовал с пани Мюллеровой в фельетоне чешского сатирика Ахила Грегора «Что случилось с Фердинандом?»).

Но одновременно с победным шествием гашековского героя по всему свету началась своеобразная «война со Швейком». В буржуазной Чехословакии и Венгрии роман Гашека был изъят из школьных и армейских библиотек. Немецкие фашисты жгли его на кострах. В послевоенном западногерманском издании были изъяты добрые две пятых текста. Однако противники Швейка не всегда действовали столь откровенно. В 1927 году чешский писатель-католик Ярослав Дурих написал даже панегирик в честь книги Гашека, озаглавив свою статью: «Чешский памятник». Впрочем, статья панегирична лишь по форме. В действительности вся она пропитана едкой иронией, ибо автор видит в Швейке воплощение ненавистной ему материалистической низменности чешского национального характера. Во многих инсценировках (в том числе в популярной немецкой пьесе Макса Брода и Ганса Реймана) из книги Гашека было попросту тщательно вытравлено все остросоциальное. А постановщики западноберлинского фильма о Швейке (1961 г.) выпустили из числа действующих лиц не только вольноопределяющегося Марека, но даже фельдкурата Каца, подпоручика Дуба и кадета Биглера. Фильм этот завершался трагической гибелью поручика Лукаша, тело которого «верный» слуга Швейк со слезами на глазах выносил с поля боя. В «защиту» Швейка выступали Ю. Фучик, Л. Новомесский, К. Тухольский, Ж.-Р. Блок и другие видные деятели мировой культуры. И спор «рrо» и «contra» Швейка не затихает и по сей день. Уже в 1965 году чешский литературовед Вацлав Черный в статье «Король Убу и пан Йозеф Швейк, его подданный» повторил, в сущности, аргументы Ярослава Дуриха, а венгерский критик Золтан Фабри озаглавил свой полемический ответ ему «В защиту Швейка» (1966 г.). Все это лишь подтверждает удивительную жизненность созданного Гашеком типического образа.

В то время, когда рождалась эпопея Гашека, государство Габсбургов, против которого она в первую очередь направлена, уже было политическим трупом. Правда, автор недвусмысленно давал понять, что Бретшнейдеры и Климы, подпоручики Дубы и фельдкураты Кацы преуспевают и в буржуазно-демократической Чехословакии. Однако Чехословакия Первой и Второй республик также отошла в прошлое. Юлиус Фучик услышал столь хорошо знакомое «Вы меня не знаете, вы меня еще узнаете» от одного из своих фашистских мучителей. Ныне кошмар фашистского рейха тоже стал сравнительно давней историей. И все-таки замеченные Гашеком человеческие типы еще не перевелись на свете и, видимо, не скоро переведутся. Тем не менее неувядающая актуальность этой книги заключается не только в ее обличительной направленности. Она — в самих безмятежно-добродушных голубых глазах Йозефа Швейка, «тихого, скромного человека в поношенной одежде», который глядит на мир с твердой уверенностью, что «все, мол, в порядке и ничего не случилось, а если что и случилось, то и это в порядке вещей, потому что всегда что-нибудь случается». В этом неувядающем оптимизме Швейка — национальный вклад не раз восстававшего из мертвых чешского народа в сокровищницу общечеловеческого опыта.

ОЛЕГ МАЛЕВИЧ